Кирклендские услады - Виктория Холт

— Так же, как те, другие, — бестактно заметил он. — Наверное, они не выходили у него из головы. Мы все время их вспоминали, а он, как видно, вынашивал свои планы…

— Если вы думаете, будто Габриэль покончил с собой, — заявила я резко, — то я в это не верю. И не поверю ни за что.

— Для вас это ужасное потрясение, дорогая, — пробормотал сэр Мэтью.

Тетя Сара придвинулась поближе и наклонилась ко мне. На меня повеяло запахом старости.

— А что же, по-вашему, произошло? — спросила она, и ее голубые глаза зажглись любопытством.

Я отвернулась.

— Не знаю! — воскликнула я. — Знаю только одно: он не покончил с собой.

— Дорогая Кэтрин, — резко перебила меня Руфь, — вы переутомлены. Мы все очень вам сочувствуем, но… вы знали его слишком недолго. С нами он прожил всю жизнь, он — один из нас…

У нее прервался голос, но я не верила в искренность ее горя и невольно подумала: «Теперь дом достанется Люку. Вас это радует, Руфь?»

— Вчера вечером он говорил, что нам надо уехать, — настойчиво продолжала я. — Он мечтал о поездке в Грецию.

— Может, он просто не хотел, чтобы вы догадались о том, что он задумал, — предположил Люк.

— Меня он не мог обмануть. Зачем ему было говорить о поездке в Грецию, если он задумал… такое?

Тут в разговор вступил Саймон. Его голос звучал холодно, и казалось, он доносится издалека.

— Мы не всегда говорим о том, что у нас на уме.

— Но я знаю… говорю вам, я твердо знаю.

Сэр Мэтью закрыл лицо рукой, и я слышала, как он шепчет:

— Сын мой… мой единственный сын…

В дверь постучали. На пороге стоял Уильям.

— Приехал доктор Смит, мадам, — обратился он к Руфи.

— Проводите его сюда, — распорядилась та.

Через несколько минут вошел доктор Смит. Его лицо светилось сочувствием. Он подошел прямо ко мне.

— Не могу выразить, как я огорчен, — проговорил он. — Меня беспокоит ваше состояние.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — ответила я. — Я пережила страшное потрясение, но со мной все будет в порядке. — И неожиданно для себя я истерически расхохоталась, что саму меня привело в ужас.

Доктор положил мне руку на плечо.

— На ночь я дам вам снотворное, — пообещал он. — Вам это необходимо. А когда проснетесь, горе уже отдалится от вас на целую ночь. На один шаг вы от него отойдете.

И вдруг тетя Сара громко и как-то сварливо заявила:

— Доктор, она не верит, что он покончил с собой.

— Ну, ну, — стал успокаивать ее доктор. — В это трудно поверить. Бедный Габриэль!

«Бедный Габриэль!» Эти слова эхом пронеслись по комнате, будто их подхватили остальные.

Я поймала себя на том, что смотрю на Саймона Редверза.

— Бедный Габриэль! — вздохнул он, и, когда встретился со мной взглядом, его глаза холодно блеснули.

Я почувствовала, что мне хочется закричать ему: «Вы считаете, что я к этому причастна? Габриэль был со мной счастливее, чем когда-либо в жизни! Он не уставал мне это повторять!» Но я промолчала. Ко мне повернулся доктор Смит:

— Вы были сегодня на воздухе, миссис Рокуэлл?

Я покачала головой.

— Небольшая прогулка вам бы не помешала. Если разрешите, я с радостью составлю вам компанию.

Было ясно, что он хочет поговорить со мной наедине, и я сразу встала.

— Наденьте накидку, — сказала Руфь. — Сегодня холодно.

Холодно, подумала я. И на сердце у меня холод. Что же теперь будет? Моя жизнь повисла между Глен-Хаус и «Усладами», и будущее скрыто густым туманом.

Руфь позвонила, и через некоторое время горничная принесла накидку. Саймон взял ее и накинул мне на плечи. Я обернулась к нему и попыталась по глазам прочесть, о чем он думает, но тщетно. С радостью ушла я из этой комнаты и осталась с доктором наедине.

Мы молчали, пока не вышли из дома и не направились в сторону аббатства. Трудно было поверить, что я заблудилась здесь только вчера вечером.

— Дорогая миссис Рокуэлл, — начал доктор Смит, — я догадался, что вам хочется уйти из дома. Вот почему и предложил вам эту прогулку. Вы ведь не знаете, что теперь делать, не так ли?

— Да. Но в одном я совершенно уверена.

— Вы не допускаете, что Габриэль убил себя?

— Да, не допускаю.

— Потому что вы были счастливы вместе?

— Мы действительно были счастливы.

— Вот я и думаю: а может быть, именно потому, что Габриэль был счастлив с вами, жизнь стала для него невыносимой?

— Я вас не понимаю.

— Вы знаете, что у него было неважно со здоровьем?

— Да. Он сказал мне об этом до того, как мы поженились.

— Ах вот как! А я подумал, что, возможно, он скрыл это от вас. У него было слабое сердце, и он мог умереть в любую минуту. Но оказывается, вы это знали.

Я кивнула.

— Это у них семейное. Бедный Габриэль! Он заболел молодым. Я только вчера беседовал с ним о его… э… недомогании. Не знаю, связано ли это с трагедией. Могу ли я быть с вами откровенным? Вы очень молоды, но вы замужняя женщина, и, боюсь, мне следует сказать вам правду.

— Пожалуйста, говорите.

— Спасибо. Меня с самого начала поразил ваш здравый смысл, и я порадовался, что Габриэль сделал мудрый выбор. Вчера он пришел ко мне посоветоваться насчет… своей супружеской жизни.

Я почувствовала, как краска бросилась мне в лицо, и попросила:

— Прошу вас, объясните, что вы имеете в виду.

— Он спросил меня, не опасно ли для него при состоянии его сердца выполнять супружеские обязанности.

— О! — слабо отозвалась я, не в силах заставить себя смотреть на доктора. Мы как раз дошли до развалин, и я не отрывала глаз от квадратной башни. — И что же… что вы ему ответили?

— Я сказал, что, по моему мнению, при таких отношениях он подвергает себя определенному риску.

— Понятно.

Доктор старался прочесть мои мысли, но я не смотрела на него. То, что происходило между мной и Габриэлем, касалось только нас двоих, в этом я не сомневалась. Мне было неловко обсуждать подобные вопросы, и, хотя я напоминала себе, что разговариваю с врачом, неловкость не проходила. Однако я понимала, куда он клонит, и не было нужды объяснять мне дальше, но он все-таки продолжал:

— Габриэль был совершенно нормальным молодым человеком, если не считать больного сердца. И очень гордым. Я видел, что мои предостережения потрясли его. Но тогда я еще не понял, как глубоко это его задело.