Мир без конца - Кен Фоллетт

— Интересно, заболел ли он сам.

Настоятельница поймала себя на том, что надеется на его смерть, но говорить об этом слишком стыдно. Всадники обогнули тихий монастырь и оказались у конюшни. Дверь была нараспашку, лошади паслись на лугу у пруда. Никого, кто бы мог помочь путникам. Через пустую конюшню Керис и Мостник прошли в обитель. Стояла жуткая тишина, и аббатиса решила, что все монахи умерли. На кухне царил беспорядок, печь в пекарне остыла. Шаги эхом отдавались в серых стылых арках. У входа в церковь посланцы из Кингсбриджа столкнулись с братом Томасом.

— Вы нашли нас! — воскликнул он. — Слава Богу.

Керис обняла брата, зная, что женское тело оставляет его равнодушным.

— Я так рада, что ты жив.

— Я болел, но выздоровел.

— Не многие выживают.

— Знаю.

— Расскажи нам все.

— Годвин и Филемон разработали хороший план. Почти никого не предупредили. На заседании капитула аббат напомнил историю Авраама и Исаака, пытаясь доказать с ее помощью, что Бог иногда велит нам совершать поступки, кажущиеся дурными, а затем сообщил, что ночью мы уходим. Большинство монахов обрадовались возможности бежать от чумы, а тем, кто смутился, напомнили об обете послушания.

Керис кивнула:

— Могу себе представить. Трудно не подчиниться приказу, когда он совпадает с собственными интересами.

— Я не горжусь собой.

Настоятельница дотронулась до его искалеченной левой руки:

— Я вовсе не хотела попрекнуть тебя. Томас.

Мерфин покачал головой:

— И все-таки странно, что о своем долге забыли все до единого.

— Понимаешь, Годвин не сказал, куда мы направляемся. Большинство не знали даже, где мы оказались. Пришлось спрашивать местных монахов.

— Однако чуму вы привезли с собой.

— Ну вы же видели кладбище. Там покоится вся братия обители, кроме аббата Савла. Он похоронен в церкви. Умерли и почти все кингсбриджские монахи. Некоторые, правда, бежали и отсюда. Одному Богу известно, что с ними.

Керис припомнила, что Томас был особенно дружен с задумчивым монахом на пару лет моложе его. После некоторого колебания спросила:

— А брат Матфей?

— Умер, — резко ответил помощник ризничего. На глазах его показались слезы, и он смущенно отвернулся.

— Мне очень жаль.

— Многие потеряли близких.

Целительница решила, что милосерднее не топтаться на этом вопросе.

— А что Годвин и Филемон?

— Филемон бежал. Годвин жив-здоров, не заразился.

— У меня для него известия от епископа.

— Могу себе представить.

— Отведи-ка меня к нему.

— Он в церкви. Не встает с постели в боковой капелле и уверен, что поэтому и не заболел. Пойдемте.

Через аркаду прошли в маленькую церковь, где пахло скорее как в дормитории. Фреска на западной стене, изображающая Страшный суд, показалась мрачно уместной. Неф был усыпан соломой и одеялами, словно здесь спал целый отряд, но единственным живым человеком оказался Годвин. Он с распростертыми руками лежал ниц на грязном полу перед алтарем. На секунду Керис испугалась, что он умер, но потом поняла, что это поза кающегося. Томас буркнул:

— К вам гости, отец-настоятель.

Аббат не пошевелился. Монахиня сначала решила, что он работает напоказ, но что-то в его неподвижности подсказало — двоюродный брат искренне ищет прощения. Затем он медленно встал и повернулся. Похудел, побледнел, был устал и встревожен.

— Это вы, — без выражения произнес беглец.

— Мы нашли тебя, Годвин.

Аббатиса не собиралась называть его отцом-настоятелем. Заурядный негодяй, и она его нашла. Настоятельница испытывала глубокое удовлетворение. Годвин спросил:

— Меня выдал Тэм Невидимка?

Умен, как всегда, подумала Керис.

— Ты пытался избежать справедливости, но тебе это не удалось.

— Мне нечего ее бояться. Я прибыл сюда в надежде спасти своих братьев. Ошибка лишь в том, что мы ушли слишком поздно.

— Невинный человек не уходит под покровом ночи.

— Место назначения необходимо было сохранить в тайне. Если бы все отправились за нами, я не достиг бы цели.

— Тебе не следовало красть соборную утварь.

— Я не крал, а взял из соображений безопасности. Она вернется домой при первой же возможности.

— Почему же ты никому не сказал, что собираешься ее взять?

— Я говорил. Писал епископу Анри. Он разве не получал моего письма?

Монахине стало нехорошо. Неужели ему удастся выпутаться?

— Разумеется, нет. Никто не получал никакого письма, и я не думаю, что таковое было отправлено.

— Возможно, посланец умер от чумы раньше, чем успел доставить его.

— И как звали этого исчезнувшего посланца?

— Я не знаю. Поручение давал Филемон.

— А того нет; как удобно. Ну ладно, можешь говорить что угодно, но епископ Анри обвиняет тебя в краже утвари и послал меня сюда потребовать ее назад. У меня есть письмо, повелевающее тебе немедленно передать мне все.

— Это не обязательно. Я сам верну.

— Приказ епископа означает нечто иное.

— Мне судить, что лучше.

— Твой отказ подтверждает кражу.

— Несомненно, я смогу убедить епископа Анри посмотреть на дело иначе.

Беда в том, что действительно сможет, с тревогой подумала Керис. Годвин умеет быть убедительным, а Мон, как и большинство епископов, стремится по возможности избегать конфликтов. У нее возникло такое чувство, что трофей ускользает из рук.

Годвин понял, что переломил ситуацию, и позволил себе слабо улыбнуться. Целительница пришла в ярость, но сказать ей больше было нечего. Она могла лишь вернуться домой и передать все епископу. Тот вряд ли поверит. Неужели беглец в самом деле вернется в Кингсбридж и останется аббатом? Как же он покажется в соборе после всех тех гадостей, что сделал аббатству, городу. Церкви? Даже если епископ примирится с ним, то уж город наверняка возмутится. Хотелось так думать, но в жизни происходят и более странные вещи. Неужели справедливости не существует?

Монахиня впилась в Годвина взглядом. Вероятно, торжество на его лице сравнимо с безнадежностью на ее собственном, подумала она и тут увидела нечто, в корне менявшее положение дел: на верхней губе церковника, под левой ноздрей, показалась тонкая струйка крови.

На следующее утро аббат не встал с постели. Керис надела льняную маску и стала за ним ухаживать. Протирала лицо больного розовой водой и давала разбавленное вино, когда он просил пить. Дотрагиваясь до него, всякий раз после этого мыла руки в уксусе. Кроме Годвина и Томаса, в обители осталось еще два кингсбриджских послушника. Они тоже умирали от чумы, поэтому врачевательница перевела их из дормитория в церковь и ходила за ними, как тень порхая по тускло освещенному нефу от одного к другому.