Невеста-чужестранка - Кэтрин Коултер

— Ты так не любишь Донателлу, мама? Но ведь ты с ней почти не видишься!

— Помню, что первым произнесенным ею словом было «мое». Неужели это тебе ни о чем не говорит? Ты знаешь, что я слышу все. Даже когда ты разговариваешь сама с собой на латыни или читаешь вслух какую-нибудь древнюю книгу. По-моему, твой любимый поэт — Овидий.

Мэри Роуз удивилась. Она в самом деле любила Овидия, хотя такая греховная литература — вовсе не для молодых девушек, тем более отрывки, которые ей особенно нравились.

— Преподобный Морли научил меня латинскому, — напомнила она, — и я с удовольствием им занимаюсь.

— Мне это известно. На латыни ты можешь сказать все что угодно о ком угодно, и тебе это сойдет с рук поскольку никто ничего не поймет. Только, Мэри Роуз, будь начеку, потому что Донателла так и не простила тебе Йена.

Девушке показалось, что мать неожиданно обрела рассудок. Возможно, ее слабый разум, как колесо, застрявшее в канаве, вновь вернулся на твердую дорогу. Мэри Роуз каждый день молилась, чтобы это произошло.

— У нее нет причин сердиться. Бедняга умер. Я очень любила его, мама. Он был хорошим человеком, — спокойно сказала она, словно мать действительно понимала что-то.

— Он был игроком, Мэри Роуз. Возможно, эта страсть не успела стать пороком, но думаю, с годами он окончательно погряз бы в ней.

— Кто знает? Он ушел навсегда, унося с собой свои грехи и добродетели.

— Зато Эриксон остался. Как и Йен, он ушел от Донателлы к тебе. Держись от него подальше, Мэри Роуз. Ему нельзя доверять. Почему он вдруг отвернулся от Донателлы, несмотря на то что так близок к твоему дяде? Я часто замечала, как они шепчутся о чем-то в укромном уголке. Каждый раз, когда твой дядя секретничает с кем-то, я знаю, что он задумал недоброе. Будь поосторожнее.

— Обязательно, мама.

Мать внезапно дернулась, и Мэри Роуз поняла, что слишком сильно потянула прядь.

— Прости, мама. Тебе не больно?

— Заплети мне косу, Мэри Роуз, и уложи на голове. Я, пожалуй, спущусь вниз и погуляю в саду.

— Вот и чудесно! — воскликнула девушка, молясь о том, чтобы мать вернулась к ней навсегда. Только бы ее рассудок снова не затмил мрак! — Я хочу заняться своими розами. Ты могла бы дать мне немало советов.

Мать долго молчала. Очень долго.

— Англичанам тоже не стоит доверять, — изрекла она наконец. — Конечно, они не так опасны, как твой дядя, но все же держи ухо востро, иначе тебя ждет горькое разочарование. Пусть он и викарий, но наверняка способен на любой обман.

— Если ты имеешь в виду нового лорда Бартуика, он действительно англичанин и викарий, мама, но в остальном ты ошибаешься, — улыбнулась Мэри Роуз, осторожно заплетая матери косу. — Я с удовольствием поставила бы на него свое последнее пенни, но, поскольку у меня и этого нет, довольно того, что я в него верю.

— Донателла по-прежнему твердит, что Йен обручился с ней и собирался жениться?

— Да, но все это имело бы значение, останься он в живых. Какая теперь разница? Пусть несет что хочет. Она тоже его любила.

— Вот уж нет! Всего лишь хотела, потому что ему предстояло стать новым лордом Бартуиком, и к тому же он собирался жениться на тебе. Она опасна, Мэри Роуз.

У девушки не нашлось ответа. Она помогла матери переодеться в светло-желтое муслиновое платье, давным-давно вышедшее из моды, но не утратившее своей прелести. Она даже подобрала ленты того же цвета, чтобы вплести в волосы Гвинет.

— Хоть бы Майлз скорее вернулся, — заметила мать.

— Верно. Он такой чудесный человек и неизменно учтив со мной. С нетерпением жду его визита.

— О да, — кивнула Гвинет.

Мэри Роуз наспех оделась и, взяв мать под руку, свела вниз. У подножия лестницы стоял Тайсон, глядя на дам. Находившийся рядом сэр Лайон тоже поднял глаза. Мать легонько взмахнула рукой в знак приветствия и повернулась к дочери:

— Повторяю, не верь англичанину. Чересчур он красив. У таких людей один грех на уме.

— Нет, мама, ты не права, — тихо возразила девушка, надеясь, что Тайсон их не слышит.

— А меня предупреждали, — вдруг произнес он звучным голосом, донесшимся до самых дальних уголков холла, — что не стоит доверять шотландцам.

Сэр Лайон расхохотался. Из утренней столовой выглянула Донателла и, пренебрежительно оглянувшись на Гвинет, бросила:

— Не обращайте на нее внимания, милорд. Она всего лишь мать Мэри Роуз и давно не в себе.

— Я безумна, когда мне это выгодно, — усмехнулась Гвинет, вцепившись в пальцы дочери. — Ты же была и всегда останешься сукой.

Мэри Роуз внезапно осознала, что это, возможно, чистая правда. Ее мать намеренно предпочитала жить в своем собственном мире.

Гвинет вырвала руку и стала грациозно спускаться по ступенькам, откинув голову и распрямив плечи, словно истинная королева.

— Дочь моя, я иду завтракать. Приведи нового лэрда Бартуика, я с ним потолкую.

— Да, мама.

— Буду очень рад, мэм, — поклонился Тайсон.

Позже, скача рядом с Мэри Роуз, Тайсон думал, с какой необыкновенной женщиной свела его судьба. Благодаря искусству общения с людьми самых разных возрастов, воззрений, воспитания и образования он совсем не устал, общаясь с Гвинет Фордайс. По его мнению, ей не стоило так унижать дочь в его присутствии, и ему было жаль Мэри Роуз. Зачем высмеивать слепую веру дочери в людские добродетели, если девочке с детства внушали, что мужчины были созданы дьяволом на погибель женщинам? Правда, на это Тайсон со смешком заметил:

— Иногда я сам так думаю, миссис Фордайс.

— Я не замужем, викарий.

— Знаю, мэм.

— И следовательно, моя дражайшая дочь — ублюдок.

— Определение, мэм, которое, возможно, отражает факты, но никак не соответствует ее характеру.

Мэри Роуз поперхнулась чаем.

Остановив старую кобылу Розу у бурной горной речки, девушка сказала:

— Это одно из моих любимых мест. Хотите немного отдохнуть?

Тайсон спешился. Великан совершенно не интересовался Розой, вероятно, потому, что кобыла была не только дряхлой, но и злобной, так что можно было пустить коней пастись. Молодые люди уселись на берегу. Рокот воды заглушал голоса, так что ему пришлось почти крикнуть:

— Ваша матушка совсем не показалась мне безумной, Мэри Роуз.

Девушка сорвала водяную лилию и принялась внимательно ее изучать.

— Порой мне кажется, что она специально уходит в свое так называемое безумие, прячась от окружающего мира, — покачала она головой. Глаза ее наполнились обидой, болью и жалостью. К себе? Или к матери? — Я сознаю также, что ее сумасшествие — прекрасное оправдание всему, что она высказывает в лицо людям.