Училка и медведь - Маша Малиновская

– От это ты, Каришка, да дровосека себе нашла, - по-доброму смеётся бабуля, вытирая стол и выглядывая в окошко.

Я как раз вылавливаю из большой кастрюли на плите вареники и складываю их в миску, и тоже смеюсь ей в ответ. Уже самой не терпится скорее съесть парочку. Бабуля знатные вареники готовит: и с картошкой, и с творогом, а летние, с клубникой, так вообще закачаешься. А заправка с маслом и с жареным луком к ним - и всё, можно опомниться над пустой миской. К бабуле приезжать опасно надолго, можно потом в свои вещи и не влезть.

Богдан во дворе колет дрова, сбросив куртку и засучив рукава джемпера. Ну правда дровосек - мощный, здоровенный, бородатый. Я даже глаза опускаю, чтобы бабушка не заметила вдруг ещё моих эмоций. А они у меня даже лишь наблюдая за Богданом в окно, вон какие жгучие. Хоть самой кардиган снимай - жарко.

– Не то что Колька этот твой - дрищ, - бабуля за словом в карман никогда не лезла и особой симпатии к моему почти бывшему мужу никогда не испытывала. - Ещё и говнистый. Не мужик, а сварливая баба какая-то. Верно, что ты с ним разбежалась, онучка, нам така кров в правнучатах не нужна.

Бабулино “онука” звучит как всегда ласково. Во время Великой Отечественной войны бабушка была ребёнком и вместе со своей матерью и ещё четырьмя сёстрами попала в эвакуацию. Десять лет почти они прожили то ли на Херсонщине, то ли на Хмельнитчине - путаю я всё время, а переспросить стыдно бывает, для бабушки это важно, а потом вернулись обратно под Сталинград. Но даже спустя много десятков лет от бабушки можно услышать частенько проскакивающие украинские слова.

– Да ну его, ба, - отмахиваюсь, - Кольку-то этого. Не хочу о нём и говорить.

– И правильно, - одобрительно кивает бабушка. - А такому дровосеку и рожать не страшно.

И подмигивает, глядя на мой живот. Абсолютно, вообще-то, плоский живот!

И как она поняла? А ведь поняла, не просто так сказала. Ну бабуля!

– Иди давай, онучка, зови Богдана, будем есть, - кивает бабушка в сторону двери. - Да не забудь набросить куртку. И капюшон! - добавляет вслед, когда я уже в предбанник выскакиваю.

Заботливая, как и всегда. Хочется рукой махнуть, осень-то тёплая, но вдруг передумываю. Не за себя одну теперь ответственность несу я. Нас трое. Так что набрасываю на плечи курточку, на голову капюшон и выхожу во двор.

Дворик у бабушки чистенький, ухоженный, клумбочки уже убраны к зиме, розы прикопаны. Она всё тут одна, ни минуты не посидит.

Как же я скучать за ней буду. Я и тут, к стыду своему, приезжала нечасто, хорошо если раз в две недели, а теперь-то вообще как? Эх.

Прохожу за угол дома к хозяйственной части двора, где в поте лица работает Богдан. Он как раз заносит топор высоко, а потом с силой опускает его на полено, то раскалывается на две части и падает рядом с пеньком.

– Капюшон плотнее натяни, Белочка, ветер тут из-за угла, - поднимает на меня взгляд.

Ну какой же он всё-таки. Мне даже как-то не по себе чувствовать прилив возбуждения в бабушкиной обители. Но от этого ощущения никуда не деться. Богдан действительно шикарен. И с оружием в руках, пусть я видела его с простой пневматической винтовкой, и за рулём шикарного автомобиля, и вот за такой простой мужской работой. Ну и в других… определённых вещах он тоже шикарен.

– Бабушка есть зовёт.

– Три минуты, сложу дрова.

Он сгребает колотые дрова в охапку и укладывает в поленницу, прикрывает их брезентом и отряхивается.

– Голодный? - торможу его, когда подходит ближе, и беру за руку.

– Как волк, - ухмыляется и целует меня в губы.

– Медведь, - шепчу в спину, хихикнув, когда Богдан проходит вперёд по дорожке.

– Чего? - переспрашивает, обернувшись.

– Ничего, - снова улыбаюсь и показываю язык.

Ребячество, знаю, но мне так хорошо. Грустно, конечно, что это перед отъездом, но всё равно на душе так приятно от того, что рядом самые близкие - бабушка и Богдан.