Радужная пони для Сома - Мария Зайцева

— Ну, во-первых, не только, — отвечает Радужка, — а во-вторых, это папа с Гошкой недавно, а я тут два года жила же… Папа дом купил тут, очень удачно предложили… И мы планировали сюда на лето ездить, а потом как-то закрутилось все… И мне удобнее показалось тут доучиваться… По разным причинам…

Интересно, по каким таким причинам девочка срывается с Питера и прется сюда?

— А потом папа получил назначение сюда… — тут она задумывается и затем продолжает, немного неуверенно, — или, может, сам как-то постарался… Я не знаю, если честно… И мы переехали сюда. И Гошка перевелся тоже…

Она сама слышит, что какая-то странная история, явные несостыковки, которые, судя по всему, раньше вообще не забивали голову, и замолкает.

— А у меня животных нет, и не было, — решаю я продолжить безопасную болтовню, разглядывая чистый профиль Радужки, сережку-гвоздик в розовой мочке, родинку на шее, возле ушка… Хочется до нее дотронуться. Губами.

Радужка, судя по всему, словив мой поплывший взгляд, поворачивается и с любопытством спрашивает:

— А почему?

Я моргаю, с трудом фокусируясь на реале, а не на фантазии, где смачно облизываю нежную шею, кайфуя от вкуса и запаха девчонки, придерживаю ее за плечи, чтоб не дергалась и дала мне… Да все дала. По полной.

Вопрос. Она задала вопрос же…

— Почему? Эм-м-м… Ну, знаешь… Как-то все не до животных было…

Естественно, углубляться в тему, что предкам, по сути, не только не до животных, но и до детей не было дела, не собираюсь. Для меня это все уже пройденный и принятый этап, а давить на жалость сиротством при вполне живых родителях… Ну, это насколько надо себя не уважать и не верить в свои силы, как способного завалить интересную тебе девочку чувака, если прибегаешь к таким грязым играм?

Радужка смотрит на меня, а затем, неожиданно совершенно, тянет руку и трогает меня за щеку, проводит прохладными пальцами по скуле…

И это невероятно кайфово! Мне так нравится, что замираю, словно бабочка на ладонь села, и теперь дышать боишься, лишь бы не спугнуть нежную хрупкость…

Но где-то в глубине коридора хлопает дверь, Радужка недоуменно моргает, приходя в себя, отдергивает пальцы, оставляя на коже горячий след.

— Ой… — шепчет она, — прости, пожалуйста…

— Еще раз так сделай, Радужка… — тихо прошу я, тянусь за ней, словно цветок за солнцем, так хочется, чтоб опять дотронулась! Сама! Сама!

Так мало надо, оказывается!

— Нет, я… — начинает она, но я прерываю, беру ее за ладонь и возвращаю опять на щеку, прижимаю своими пальцами, не давая отстраниться.

Глаза Радужки, огромные, яркие, становятся еще больше, рот раскрывается непроизвольно… И я тянусь к ней, не соображая уже ничего.

Хочется прикоснуться к губам, просто потрогать, погладить своими губами… Ничего такого… Все невинно же… Просто потрогаю. Пожалуйста. Да мне потрогать, Радужка…

— Ну что, Риска, повезло вам, — дверь распахивается очень невовремя, выпуская тетю Наташу.

Риска отшатывается от меня с таким ужасом в глазах, словно я Джек Потрошитель, разворачивается к ветеринару, вскакивает и нарочито бодрым голосом начинает интересоваться здоровьем недосбитой мною псины.

А я сижу. Встать все равно прямо сейчас не выйдет, надо хоть подышать чуть-чуть…

Вот и дышу. Смотрю на длинные ноги, обтянутые кожаными штанами, облизываюсь, пытаясь привести себя в привычно пофигистическое скотское состояние, когда на все насрать.

Иначе… Чего-то неправильная реакция у меня на Радужку… Не такая, какая должна быть.

И это пугает.

Сильно.

Глава 20

— Да сиди ты спокойно, придурок, — уворачиваюсь от вездесущей морды, мокрого носа, тыкающегося мне в ладонь, пытаюсь обработать рану на мохнатом боку так, как показала вчера ветеринар.

Нихера не получается, естественно, но, в основном потому, что пациент — скотина.

И это вообще не преувеличение.

Я смотрю в глаза-пуговицы, темные, живые, с такой веселой легкой придурью, указывающей, что обладатель этих глаз — еще очень и очень молодое и мало что понимающее в этом мире существо, и вздыхаю.

— Ну вот чего крутишься? Жрать опять хочешь?

Пес за полсуток, проведенных в моем доме, выучил это слово идеально, самым первым из всех произнесенных, хотя я много чего говорил в его адрес.

Потому крутит жопой, пытясь выдать эмоцию обрубком хвоста, украшенным белым бинтом, скалится с готовностью, дергается, пытаясь встать, но я проявляю характер и упрямо кладу его обратно.

Надо еще фиксирующую повязку… Мать ее… Нахера я в это ввязался?

И, главное, каким образом вообще умудрился?

Почему бы мне вчера ночью, в ветеринарке, когда тетя Наташа вышла и спросила, где будет пес дальше жить, не засунуть язык в жопу?

Не промолчать?

За каким хером я вызвался забрать его к себе, да еще и спорил до хрипоты с Радужкой на эту тему?

И, в итоге, выспорил.

Забрал.

Зачем-то.

О чем думал?

Наверно, о том, что Радужка останется со мной этой ночью. Надо же тварь эту приглядывать? Вот и приглядим… Вдвоем. У меня. Чтоб никто не мешал. А то у нее дома шумновато и народу полно.

И, самое главное, что Радужка бы повелась! Она уже повелась, придирчиво изучая купленные мною препараты и слушая внимательно раскладывающую лечение по этапам тетю Наташу. Осталось только загрузить ее в машину вместе с лохматым довеском, привезти к себе, чуть-чуть поиграть в доктора Айболита… А потом, когда псина уснула бы сном праведника, мы бы поиграли в другие игры… Можно, кстати, и в доктора опять…

Но в тот момент, когда я уже прямо весь обрадовался, всеми местами организма предвкушая продолжение свидания, в уже более интересном для себя русле, у Радужки опять засветился экран мобилы, и она, нахмурив брови, провела пальчиком по экрану, принимая вызов.

— Да, пап… Ой, да все хорошо… Нет, просто собаку сбили. Нет, не с Гошкой… Не знаю, где он. Нет. Я уже взрослая, пап! Сама доберусь! Как это, выходи?

Последний вопрос она задает растерянно, слушает нечленораздельный и откровенно злобный рев зверя в трубке, затем отключается, хлопая ресницами, поворачивается к тете Наташе, а та тут же открещивается:

— Не мое дело! Сама решай! Это Рома, наверно…

— Ну, дядь Рома… — шипит злобно Радужка, — просила же… Теть Наташ, ну вот зачем он?..

— Может, потому что ты немного заигралась? — спрашивает ветеринар, — но это опять же не мое дело. И никаких разборок в моей клинике. Уводи своего бешеного отца и своего слепого приятеля на улицу. Сейчас