Выжить после апокалипсиса - Людмила Вовченко

Позже, когда костёр прогорел и все разошлись, Мира вышла к реке. Луна отражалась в тёмной воде, её свет ложился на лицо девушки. Она опустилась на корточки, зачерпнула ладонью прохладную воду и подумала: «Это начало. Но впереди — зима. Мы должны быть готовы».

Трава холодила босые ступни, ветер трепал волосы, и впервые за долгое время Мира почувствовала уверенность: у них есть еда, скотина, земля. И главное — люди, готовые идти вместе.

На следующее утро она разбудила всех раньше обычного.

— Сегодня мы делим обязанности, — сказала она твёрдо. — Кузнец и подростки — сарай для поросят. Фермерша — огород и семена. Я с дочкой — тетрадь и планы. Мы должны решить, что сажать и где.

— А Степан? — спросил один из подростков, хитро улыбнувшись.

Мира на миг смутилась, но быстро взяла себя в руки.

Кузнец усмехнулся, но ничего не сказал.

Они стояли у реки, готовые к новому дню. Солнце поднималось над горизонтом, заливая долину золотым светом. На этой земле начиналась новая жизнь.

И Мира чувствовала: именно здесь решится её судьба.

Глава 10.

Глава 10.

Сараи, дорога и тёплая вода

Колокол позвал их на рассвете — низко, как бас, которым дом держит спину. Роса не просто лежала — хрустела под сапогами, волокнилась серебром на лентах, натянутых под навесом. Печь, дежурившая ночью, приветливо вздохнула, когда Марфа открыла заслонку. Пахло вчерашним хлебом, свежесрубленной доской и влажной землёй у валка.

— Поросята визжат за дело, — усмехнулся Пётр, подтягивая к козлам пачку бруса. — Значит, сарай построим быстро.

— Быстро — это хорошо, — заметила Мира, завязывая рукава, — но ещё лучше — ровно. Сегодня: стойла, навес и закрытый угол под мешанку. И крышу, Пётр, крышу, а не «романтику». Поросята поэтов не любят.

— Запишем, — невозмутимо кивнул Яков. — «Поэтов — на чердак».

Смех лёг ровной волной. Лев уже был по колено в валке — проверял подпор на повороте, подростки тянули корзины с лозой. У «садика» Лада с Настей мерили жердями будущую грядку под капусту, Вера с Витой сшивали из старой ткани тенты «тени» — чтобы молодняк не сварился в полдень. Савелий проверял садки у омутка — рыба, похоже, признала их законной властью и заходила без протеста.

Мира распахнула «журнал дома», положила на край стола уголь и сказала вслух — чтобы каждый услышал своё:

— Пётр, Яков — на каркас. Савелий — к ним на крышу, как раз ваш «пожарный» взгляд пригодится. Лев — вода и глина для пола, чтобы не месили болото. Вера, Вита — шьёте тенты, но к обеду на подмогу в «сарай». Лада, Настя — пряжа не убежит, а вот сеновал надо чистить: у нас будет живность, не склад мышей. Марфа — вар, хлеб и пригляд, чтобы никто не забывал пить. Я — в соседнюю слободу. Надо договориться о лекарских закупках и обмене. Родион, идёте со мной?

— Иду, — отозвался он так, будто это был не вопрос, а констатация.

Дорога к слободе шла сначала лесом, потом низиной, где трава вымахала выше колена, потом — лощиной с белыми костями старого тракта: кое-где ещё держались плиты, и колёса телеги шептали по камню. Солнце поднималось ровно, без злобы, ветер тянул прохладой. Птиц было немного — после бедствий их голоса не вернулись как прежде, — зато за кустами слышались мягкие шаги невидимых зверей: не боящихся, но и не лезущих на глаза.

— Вы всё время держите руль двумя руками, — тихо сказал Родион, когда они спустились к форду. — Даже когда телега идёт сама.

— Телеги сами не идут, — Мира покачала головой. — Их кто-то толкает. Или тянет. Или направляет. Если отпустить — уедут в яму.

— Я про жизнь, — он улыбнулся одной бровью. — У вас — обеими руками.

— А у вас? — неожиданно для себя спросила она.

— Я держался за «правильные книги», — признался. — И за города, где всё по мерке и печати. Пока не понял, что там забыли главный раздел — «как дышать».

— Дышите теперь? — Мира сама удивилась тону: не колкость, а интерес.

— Учусь, — просто сказал Родион. — С вами — легче.

Она отвела взгляд на воду — поверхностная рябь прятала глубину. Форда они ждали, как медленной улыбки валка: быстро нельзя, но пройдёшь. У кромки Мира оступилась — камень, слизанный мхом, сыграл под сапогом. Родион успел — не схватил, а «подставил плечо». Она ощутила под ладонью плотную, живую силу — не из показной резьбы, а из ежедневной работы. Вода лизнула голень — холодно, бодро. Она выдохнула, только потом заметив, что всё это время задерживала дыхание.

— Руль — в две руки, — шепнул он, помогая ей ступить на следующий камень.

— И не отвлекаться, — ответила она, стараясь не замечать, как сердце «сбивается на марше».

Слобода Сосновая встретила их привычной смесью: суетой двора, где чинили упряжь, молчанием старого колодца, запахом сушёной травы. Здесь держала лавку фельдшерица Полина — сухая, как качественная щепа, с руками, на которых каждое движение — смысл.

— Кого привезли и что заберёте? — Полина никогда не теряла времени на «как поживаете».

— Себя, — улыбнулся Родион. — И договоры: бинты, настой гвоздики, лён аптечный, йод, керосин для ламп. В обмен — хлеб, рыба, пряжа, молоко, работа руками и, если нужно, дежурства. Раз в неделю — осмотр наших. Раз в две — ваша доставка.

Полина смерила его взглядом «по врачебному» — снизу вверх и обратно:

— Вернулся, значит, из города. Там тебя не удержали?

— Удержали. Но недолго, — мягко отозвался он.

— Ладно, по делу, — Полина постучала карандашом по столешнице, на которой лежала чистая бумага и ещё более чистый нож. — Пишем так: «слобода Лемар» — статус «восстановительная». В обмен — вы мне ведёте журнал трав, что у вас сходят: иссоп, зверобой, мать-и-мачеха, всё до корешка. И, главное, — она кивнула на Миру, — вы не гробите людей в работе. Я их лечить не нанималась. Соглашение — без печати не поверят,