Любовь, вне игры. История одного политического самоубийства - Ирина Хакамада

– Куда мы едем? – На пристани белел маленький пароходик.

– Догадайся с трех раз… – Они подошли к кассе. – Give me, please, two tickets to the cemetery…

– One-way or return? – сухо уточнил из окошка простуженный голос.

– Only one-way, please…

Мария рассмеялась первой:

– Два билета на кладбище только в одну сторону – звучит на грани абсурда…

– Я имел в виду – вернемся другим путем… Но, согласись, получилось неплохо… Для классического триллера сгодится…

Запыхавшись от смеха, взобрались на крепкую, аккуратную палубу. Пароходик величественно тронулся, с торжественностью, подобающей судну, переправляющему души через воды Стикса. Не прошло и получаса, а они уже стояли в абсолютной тишине на берегу острова Сан-Микеле – венецианского кладбища. Пароходик отчалил, неминуемо удаляясь… Огромные, тяжелые ворота кладбища невольно будили образ врат, за которыми нет возврата к мирской жизни.

– М-да. – Мария потерла вмиг озябшие руки. – А мы не погорячились, когда просили билет в одну сторону?

Шутка отчего-то не показалась такой уж забавной.

Они вошли в Город мертвых. Монументальное католическое кладбище и нельзя было назвать иначе. Дороги-улицы, выложенные по всем законам городского строительства, расчерчивали остров на кварталы усопших. Были здесь и широкие проспекты, и тихие аллеи с заботливо расставленными скамейками. По обе стороны от них – огромные склепы-дома, где каждому родственнику найдется место. И только сверх меры ухоженные дворики с их двухметровыми памятниками и искусственными цветами служили напоминанием, что жители никогда не нарушат своими голосами многовековой тишины…

– Ну, теперь все поняла?

– Угу, – ответила Мария. – Здесь похоронен Бродский, верно?

– Ну просто умница! А еще – Дягилев и Стравинский. Только я не знаю, как мы их найдем. Ни табличек, ни надписей, ничего…

– Давай попробуем. Как-нибудь набредем.

Но прошел час, а затем и второй, а их поиски все не приводили к успеху.

– Слушай, так мы долго будем блуждать. – Василий посмотрел на часы: близилось время закрытия кладбища. – Пора включать логику.

– Ты хочешь сказать, что мы не там ищем?

– Но здесь точно должны быть другие кварталы, в этом Городе мертвых…

Предположения оказались верны: одна из дорог вывела их к следующим воротам. Не таким величественным, как первые, – поменьше, со скромно притулившейся табличкой: «Греческое кладбище».

– Греция – это Византия, – вслух размышляла Мария. – Православие пришло из Византии, значит, это здесь… Логично?

Греческое кладбище выглядело несравненно беднее и заброшеннее католического. Трава стелилась под ногами, бесцеремонно взбиралась на кое-как засыпанные могилки-холмики. Колючие кустарники, разросшиеся в отсутствие ножниц садовника, обнимали покосившиеся кресты. Здесь не было высоких памятников, подстриженных газонов, ухоженных, гладких могил. Кое-где, беспорядочно, яркими мазками кисти спешащего художника, лежали увядающие цветы…

У дальней ограды Василий нашел две скромные насыпи – могилы Дягилева и Стравинского. Недалеко, в зарослях, порастая зеленым мхом, бесприютно валялся одинокий столбик.

– Графиня Мусина-Пушкина, – прочитала Мария. – Боже мой! Мы никому не нужны здесь… на чужой земле… ни живые, ни мертвые…

– Не расстраивайся, все объясняется легко: католические монашки-бенедиктинки ухаживают за католической частью кладбища. Это входит в их обязанности. Остальное – не в их епархии.

И сразу возникшая было оторопь – от этой бедности, которую невозможно даже назвать хоть сколько-нибудь чистой и скромной, от этой болезненно-острой заброшенности, отчаянной беспризорности – исчезла… На ее место медленно пришло успокоение.

Да, так и должно все быть. Трава, деревянные кресты, запустение… Чистенькое католическое кладбище с его помпезной торжественностью – город амбиций живых. А мертвым – им ничего не надо… Здесь все честнее. Роднее даже.

Пошли дальше. Натолкнулись на беспризорный могильный камень с надписью «Auf Wiedersehen». И больше ничего – ни имени, ни дат жизни. Такое вот «До свидания» из другого мира. Мол, не отчаивайтесь, ребята: вы тоже здесь скоро будете…

* * *

– Мария, слушай, мы никогда ее не найдем! Мы обошли весь остров вдоль и поперек! Скоро четыре. Мы точно заночуем на кладбище!

– Подожди. Смотри, вот указатель – «Евангелистское кладбище». Это может быть тем, что мы ищем?

– Пойдем… Все-таки он жил в Америке.

– Точно! Мы рядом, я чувствую. Осталось немного…

– О’кей, тогда – расходимся. Кто первый найдет – крикнет, договорились?

Евангелистское кладбище не слишком отличалось от греческого – здесь тоже царило полное запустение. Мария пошла от ворот налево. «Цветы! – рассуждала она. – Ну точно! Католики несут искусственные, а наши, русские, принесут живые! Нужно искать живые цветы!»

Вдали показался холм, усыпанный букетиками тюльпанчиков и роз. Подошла.

«Русский поэт. Иосиф Бродский». Присела. Позвала Василия.

Не чувствовалось в этом странном месте трагедии смерти. Да и вообще – трагедии. Оставленные Бродскому чекушка водки, бутылочка виски, сигареты – все говорило: каждый здесь – у него в гостях. Хозяин принимает допоздна, в любое время года… В небольшой тарелочке скопились визитки. От всех, проделавших этот путь.

– Нашла? Я был уверен: ты найдешь. – Василий стоял у нее за плечом… – Ну надо же, смотри: чекушка, сигареты…

Мария вытащила из пачки сигарету и тоже положила рядом с другими на каменную приступку.

– Ну посиди, посиди… Покури с ним…

С ушедшими все говорят на «ты»… Почему здесь? Почему именно здесь, в Венеции, ты наказал похоронить себя? Какую свою гармонию ты искал? И можно ли найти ее, обрести заветное счастье потом, после смерти?

– Венеция для него была своего рода Африкой, – пробормотала она…

– Может быть… – Василий опустился рядом с ней на корточки. Закурил. – Его эссе о Венеции – очень личное. В одном интервью он как-то сказал, что человек в определенном возрасте становится некой сущностью. И с этого момента она, сущность, начинает перемещаться с места на место в поисках представления о вечности. Может, в Венеции он ее наконец обрел?

– Угу…

– Мария, алло! Опять улетела?

– Не знаю, что со мной… Всего так много. Ты, Гуэрра, Венеция, Бродский, вода… Меня тащит куда-то… Счастье на грани катастрофы. Его переживать так же трудно, как и горе. Надо отдохнуть, что ли… Как-то отойти в сторону. Что называется, «невыносимая легкость бытия»… – помолчала, снова задумалась. – А его описание Венеции… ты знаешь, да: оно действительно похоже на прикосновение к Вечности…