Назвать своей - Оливия Гейтс

А это означает, что ему суждено до конца своих дней жить в аду, молясь, чтобы жизнь его была долгой ради Леонида, и выносить пытку близостью к Калиопе.

Тело продолжало желать ее, и желание это не могла погасить вода: ни ледяная, ни обжигающе-горячая. Он сполоснул волосы и откинул их с лица, и тут же нахлынуло мучительное воспоминание о тех временах, когда это делала Кали…

– Максим!

Он крепче зажмурился, но ее голос продолжал звать его. Такой, каким был когда-то, – страстный, голодный.

– Максим!

Вот, опять. Но на этот раз он прозвучал так… реально. Его глаза распахнулись, чтобы убедиться, что слух обманывает его, и сквозь капли воды и запотевшее стекло душевой кабины он увидел… ее.

Он открыл дверь кабины. Калиопа, словно возникшая из его фантазий, стояла на фоне двери ванной в атласной сорочке и темно-голубом халате. Максим замер, ожидая, что она скажет.

Кали, обжигая взглядом, пробежала глазами по его телу, болезненно поморщившись при виде шрамов, оставшихся после падения с парашютом, тихо ахнула, заметив возбуждение Максима, и снова взглянула ему в лицо.

Из-за шума все еще льющейся воды он едва смог расслышать тихий шепот:

– Я не могу больше ждать. – И она, шагнув прямо под водяные струи, прижалась к нему.

Максим, едва устояв на ногах от такого напора, изумленно посмотрел на Кали. Неужели это ему не снится?

Словно отвечая на немой вопрос, она обвилась вокруг него.

Он резко прижал любимую к мраморной стене, обняв одной рукой затылок Кали, а другой – ее спину. Они замерли на несколько бесконечных секунд, тяжело дыша, прижавшись друг к другу и скрестив взгляды. На лице Кали, в ее глазах было написано желание.

Она запустила руки в волосы Максима, о чем он мечтал всего несколько минут назад, притянула его голову к себе и жадным поцелуем впилась в губы. Но он отказался разделить ее страсть, парализованный таким натиском, словно не веря в происходящее. Калиопа разочарованно застонала и сильно укусила его за нижнюю губу.

Максим глухо зарычал, поставил ее на ноги и сорвал с нее халат и сорочку. Прижавшись к его груди своей набухшей от желания грудью, Кали потерлась животом о его возбужденный член.

Волков опустился на одно колено и избавил ее от последнего кружевного лоскутка, прикрывающего тело. Но едва он приник губами к плоти, которую так давно жаждал, Калиопа снова запустила руки в его волосы, заставляя Максима подняться. Вся дрожа, она обхватила ногами его ягодицы и всхлипнула:

– Я хочу, чтобы ты вошел в меня. Прямо сейчас.

По щекам ее бежали потоки слез, смешиваясь с водой, льющейся сверху.

– Сердце мое…

Он и сам не узнал свой голос, которым прорычал эти слова. Больше никакой сдержанности. Своей требовательной фразой она лишила его самоконтроля.

Слившись с любимой в поцелуе, Максим легкими толчками начал проникать в ее горячую и влажную глубину и ощутил, как нахлынуло, оглушая, удовольствие. Кали открылась навстречу, полностью отдаваясь вторжению. Но едва Волков начал осторожно двигаться внутри ее, она снова укусила его за губу.

– Я не вынесу, если это будет медленно или нежно. Дай мне всего себя, всю свою силу и жадность. Опустоши меня. Изнури меня.

Он скорее остановил бы свое сердце, чем отказался дать ей то, о чем она просит. Глядя в ее блестящие от слез глаза, он одним сильным толчком вошел в нее до предела: яростный, неистовый. Изумление, болезненное удовольствие, плотский голод отразились на лице Кали, звуча в ее вскриках.

Максим прижался лбом к ее лбу и глухо застонал от остроты ощущений.

– Калиопа, наконец, душа моя, наконец…

– Да… Я так по тебе скучала. Я с ума сходила от тоски…

Больше не в силах сдерживаться, он, словно таран, начал двигаться в ее тугой тесноте, облегающей его даже несмотря на то, что Кали родила ребенка. Почти теряя разум от ощущения возвращения домой после долгого изгнания, Максим входил в нее и выходил. Вскрики Калиопы становились все громче, пока не стали наконец пронзительными.

Она задрожала, ее влажная плоть сомкнулась вокруг его плоти с хорошо знакомой ему силой, доводящей до исступления. Волков знал, что это означает приближение оргазма у Кали. Его выпады стали еще чаще, превратились в неистовые удары. Наконец, в самой глубине ее естества зародились спазмы, сотрясая все ее тело внутри и снаружи. Ее вскрики слились в один протяжный крик, который с каждой волной пробегающих по ней сладких судорог становился все глуше.

Максим переждал, пока эта буря утихнет вместе с последним содроганием и последней слезой, а потом сам кончил, выплескиваясь в мучительном экстазе, вздрагивая от следующих один за другим приступов обжигающего удовольствия.

Кали, пресыщенная, бессильно обвисла в объятиях Волкова. Он, тоже едва держась на ногах, соскользнул на пол, не выпуская ее из рук и целуя.

Их языки вели ленивую дуэль. В голове у Максима было пусто. Долгое-долгое время спустя он оторвался от губ любимой и посмотрел на нее. Ее голова упала ему на плечо, взгляд был затуманен удовлетворением.

А затем ее губы, опухшие от его поцелуев, произнесли:

– Ты женишься на мне?