Мой любимый враг - Лина Озерова

Поднявшись по узкой винтовой лестнице на верхний этаж, Люк помедлил немного на крошечной площадке, изучая таблички с именами. По правде говоря, таблички эти были ему уже давно и хорошо знакомы, но он все равно читал их каждый раз, когда приходил к сестре.

На площадку выходили три двери; на одной из них красовалась белая панель с броской черной надписью: «Николь де Бовильер, художественная фотография». Люк взялся за ручку, дверь была незаперта. Он толкнул ее, — за дверью была неожиданно большая (после тесноты лестничного пространства) комната. Тут стояли фотокамеры, прожекторы, лампы дуговые, шторки, ширмы на колесах — словом, все то, что и должно быть в настоящей фотостудии. Плюс ко всему стеклянный потолок — Николь хотела добыть под студию комнату именно со стеклянным потолком, а она умела находить и получать то, что ей нужно.

— Эй! — негромко сказал Люк. — Есть здесь кто-нибудь?

Нет ответа.

— Николь, ты здесь? Если здесь, отзовись!

Опять тишина.

Люк прошел вперед, обогнул большую бархатную ширму, отгораживавшую левую половину комнаты, и увидел сестру. Николь стояла, склонившись над низеньким столиком, словно и не слышала, что к ней обращаются.

— Николь!

— Ш-шш! — сказала она, не оборачиваясь. — Не сбивай!

Слегка обескураженный, Люк подошел ближе и заглянул через плечо Николь.

На столике, среди лоскутов светлой и темно-серой материи стояла бутылка темного стекла с неровно отбитым горлышком. В горлышко был вставлен вытянутый кусок колючей проволоки, за одну из колючек зацепилась нитка длинного жемчужного ожерелья. Люк узнал этот жемчуг — розовое ожерелье их покойной матери, фамильное и жутко дорогое. Николь сделала какое-то странное движение руками, потом отступила на шаг и пробормотала:

— Вот так, кажется, ничего.

Она явно говорила не с Люком, а сама с собой. Люк решил еще раз заявить о своем присутствии. Он громко хмыкнул — чуть ли не в ухо сестре — и спросил:

— Это что такое?

Николь наконец соизволила обернуться:

— А ты как думаешь?

— Ну… — ее фантазии всегда ставили тугодума Люка в тупик. Ничего, кроме битой бутылки, почему-то соседствующей с фамильной драгоценностью, он перед собой не видел. Сочетание, на его взгляд, крайне дурацкое, но скажешь такое Николь — засмеет.

Николь выжидательно смотрела на брата.

— Ну… — еще раз начал Люк, мучительно пытаясь хоть что-нибудь придумать, — ну… Какая-то абстракция?

Николь презрительно фыркнула:

— Да уж! Неужели не ясно? Это символ!

— Символ чего? — Люк виновато смотрел на нее, и выражение глаз у него было как у побитой собаки.

— Это будет фотокартина, — сжалилась над ним Николь. — Называется «Гибель принцессы Дианы».

Люк только изумленно вздохнул. Николь пожала плечами:

— Что, неужели совсем непонятно?

— Честно говоря, не очень… А Диана-то где?

Николь хотела отпустить очередную колкость, но потом сменила гнев на милость и коснулась пальцем жемчужного ожерелья:

— Вот.

— А-а, — протянул Люк. — А колючая проволока, значит, Доди?

— Ну! Серый цвет — туннель, разбитая бутылка — машина, — пояснила Николь для глупого братца. Что ж делать, если у Люка отсутствует даже намек на фантазию!

Люк еще раз осмотрел будущую фотокартину, потом взглянул на Николь и робко заметил:

— Тогда бутылка должна быть разбита вдребезги…

— Ничего, и так сойдет!

Николь включила небольшой софит. В мертвенно-синем свете абстракция показалась Люку совсем уж несимпатичной, но на этот раз он благоразумно воздержался от высказывания своего мнения.

— Ты прямо сейчас собираешься это снимать? — поинтересовался Люк.

— Да нет, могу отложить. А что случилось? — Николь продолжала пристально разглядывать свой шедевр.

— Я хотел бы поговорить с тобой. Обсудить одно… ну, в общем, одну вещь.