Жажда возмездия - Жюльетта Бенцони

Бревай сухо рассмеялся и вновь заговорил, еще злее прежнего:

— Флорентийка? Неужели? Вы их дочь! Думаете, я не знаю, что произошло после казни этих двух негодяев? До того как я прогнал прочь этого сумасшедшего старика Антуана Шаруэ, он успел мне все рассказать!

Я знаю, что один флорентийский торговец подобрал этот плод кровосмешения и прелюбодеяния. Вам больше к этому нечего добавить, а? Ведь так? Я попал в точку!

— Да. Я их дочь и, представьте себе, горжусь этим.

Мои родители были прежде всего жертвами — вашими жертвами! Вы стоите у истоков драмы, после которой последовало мое появление.

— Я?! Да как вы осмеливаетесь?!

— Да, осмеливаюсь! В ваших силах было предотвратить непоправимое, если бы вы, заметив, что между Мари и Жаном возникли слишком нежные отношения, выбрали бы для своей дочери супруга получше, чем этот мерзавец дю Амель. Выйдя замуж за молодого, приятного и влюбленного в нее человека, она забыла бы своего брата. Но вы выбрали дю Амеля, и я знаю почему! Потому что он был богат! Но, к несчастью, это был гнусный человек, который только и делал, что мучил свою жену, а впоследствии и свою собственную дочь!

— Я выдал бы ее за первого, кто попросил ее руку.

Начали уже сплетничать о…

— Жане и Мари? Вы даже сейчас не можете произнести их имена, не так ли? Они оскверняют ваши уста?

Что касается богатства дю Амеля, вы можете теперь его затребовать, потому что Маргарита у вас! У нее есть право претендовать на наследство. Однако не думаю, что вы долго будете пользоваться им.

Он противно ухмыльнулся:

— Вы что, ясновидящая? Во всяком случае, ваши действия лишены всякой логики. Вы ведь ненавидите меня, так? Тогда зачем вам понадобилось привезти в мой дом Маргариту с ее наследством?

— Потому что после стольких лет издевательств и мучений она вправе обрести законное счастье, и я надеюсь, что она найдет его подле своей бабушки. Что же касается вас…

— А что касается меня? — бросил он ей с вызовом.

— У вас больше не будет возможности сделать ее еще раз несчастной, потому что я приехала убить вас.

— Меня убить? Как же это?

— С помощью вот этого.

В руках она уже держала кинжал. Быстрым движением Фьора зашла за спинку кресла и прижала лезвие к горлу де Бревай.

— Никого не зовите! У вас не хватит времени даже вскрикнуть.

— А зачем же мне звать? Убейте меня, если вам этого так хочется и если отцеубийство не пугает вас!

— Нисколько! Потому что вы нуль в моих глазах, а не человек. Вы такой же презренный негодяй, как и Рено дю Амель. Если хотите помолиться перед смертью, поторопитесь.

Несмотря на ее твердую решимость, сила духа этого человека смущала ее. Он даже пальцем не шевельнул, чтобы попытаться оттолкнуть ее руку с кинжалом от горла. По всему было видно, что он не был физически слаб.

— Я уже позабыл все молитвы. Вообще-то вы, наверно, правы, если убьете меня…

Он не успел докончить. Распахнувшаяся дверь стукнулась о стену, и Мадлен де Бревай ворвалась в зал:

— Не убивайте его, Фьора! Вы доставите ему слишком много удовольствия! Если вы действительно хотите отомстить за свою мать, оставьте его в живых и даже молитесь, чтобы он пожил еще много лет!

Пораженная Фьора увидела новую, доселе неизвестную ей женщину, не имеющую ничего общего с нежной бабушкой, ласкавшей совсем недавно Маргариту. Она как бы разом отбросила годы страданий и горечи, проведенные с этим презренным человеком, сжавшимся в комок. Он молчал, хотя в его лице отражалась беспомощная злоба. Вдруг он заорал:

— Убей меня! Ты что, испугалась?! Всю свою жизнь я совершал только преступления и был этим счастлив.

Говорю тебе — убей меня!

Стоя неподвижно между мадам Мадлен и ее супругом, Фьора смотрела на них по очереди, ничего не понимая. Она не видела, как в это время вошел Деметриос, и заметила его присутствие, лишь когда тот подошел к хозяину замка. Он приподнял его руку, а затем откинул плед, чтобы осмотреть его ноги.

— Что все это означает? — спросила Фьора.

— То, что этот человек парализован, — ответил Деметриос. — Удивительно, что он еще может говорить.

Как это случилось?

— Год тому назад он упал с лошади, — сказала мадам Мадлен с таким удовлетворением в голосе, словно она сама была причиной и действующей силой, вызвавшей этот несчастный случай. — С тех пор я наконец стала по-настоящему жить. Кончились годы рабства и унижений! Теперь я в замке хозяйка! Благодаря богу и вам мне вернули внучку, а наше старое жилище снова преобразится! Отныне мы сможем, наконец-то, жить в радости.

— Ты сошла с ума! Хочешь обесчестить наше имя, пустив под кров дочь этой презренной… Но ведь эта дама с кинжалом — тоже твоя внучка!

— Я отлично знаю, кто она! Я еще не забыла имя флорентийского торговца, о котором мне говорил добрый отец Шаруэ.

— А у тебя нет желания тоже оставить ее у себя? Она ведь ненавидит меня всей душой, и однажды я смогу заставить ее освободить меня.

— Не я не желаю оставить ее у себя, — сказала Мадлен с внезапной грустью, — а она не желает остаться. Она слишком красива и жизнелюбива, чтобы жить в этом мрачном доме. Но я искренне надеюсь, что она не забудет навсегда свою бабушку, которая отдаст и ей часть своего сердца.

Она протянула руки, и Фьора бросилась в ее объятия со слезами на глазах:

— Я тоже не забуду вас! Несколько минут назад я завидовала Маргарите.

— Трогательная семейная сцена! — проговорил де Бревай, скрипя зубами. — Какая прекрасная картина!

А меня вы забыли? Не хотите ли меня поцеловать? Мне всегда нравилось, когда меня ласкали красивые девушки. Я даже порой сожалел, что не пытался заигрывать с этой красивой мерзавкой Мари, раз она не стеснялась спать со своим собственным братом. Почему бы и не со мной?

Деметриос схватил за руку взбешенную Фьору, которая готова была наброситься на старика. Он вырвал у нее кинжал, затем, обернувшись к де Бреваю и не отпуская руки Фьоры, произнес твердым голосом:

— Вам бы это не удалось, мессир! Фьоре следует признать, что месть в отношении вас принадлежит господу богу. Его месть ужасна, но вы ее целиком заслужили. Пусть имя его будет благословенно! Пойдем, нам пора ехать.

Один за другим они покинули круглый зал, а старый Обер встал рядом с парализованным хозяином, чтобы верно нести свою вахту. Последняя картина, запомнившаяся Фьоре, — бородатое лицо со сверкающими от гнева глазами, из которых текли слезы.

Они тронулись в путь в полуденную июльскую жару. Кругом стояла тишина, когда вдруг в чистом небе они увидели разряд молнии.