Букет незабудок - Лили Мокашь

– …заехать на физиотерапию, – наконец нашлась я, когда удалось вспомнить заковыристое слово.

– До сих пор что-то болит, да?

– Больше для восстановления: слишком мало двигалась в больнице.

Даша понимающе кивнула. Не успела она спросить что-то еще, как Георгий Васильевич поднялся из-за стола и без особой охоты принялся просвещать учеников по части биографии Замятина:

– Евгений Иванович Замятин родился в Тамбовской губернии первого февраля, по новому календарю, в 1884 году. Отец работал священником и преподавал Слово Божие, в то время как мать писателя была пианисткой. Первое рвение к литературе Евгений показал рано: уже в четыре года он читал серьезную литературу, в том числе и творчество Николая Васильевича Гоголя. К сожалению, до наших дней не дошли выводы Замятина по этому поводу. – Радзинский сделал паузу и мягко улыбнулся, однако в классе мало кто уловил суть сказанного. – В 1896 году семья переехала в Воронеж, где Евгений Иванович окончил гимназию с золотой медалью, что по тем временам считалось довольно престижным достижением.

– А сейчас считается? – выкрикнул кто-то с ряда возле окна.

Преподаватель развел руками и ответил неоднозначно:

– С какой стороны посмотреть. Впрочем, сейчас мы с вами умом находимся в конце девятнадцатого века, а рассуждения о прелестях двадцать первого давайте оставим на потом. – Георгий Васильевич нахмурился и медленно провел ладонью по затылку. – На чем это я остановился? Ах да. В школе Евгений, как и многие из вас, если судить по журналу, был склонен к гуманитарным наукам, а вот математические давались юному писателю с трудом. Однако в 1902 году Замятин бросает себе вызов и поступает в Политехнический институт Санкт-Петербурга, где вместе с другими студентами вступает во фракцию большевиков и участвует в революционных движениях, за что в будущем будет арестован и сослан обратно в Лебедянь. Чтобы завершить обучение, Евгению пришлось нелегально вернуться в Петербург. В 1908 году Замятин получил образование морского инженера и устроился в тот же институт преподавателем на факультете кораблестроения. В этот же год Евгений Иванович опубликовал в журнале «Образование» свой первый рассказ «Один», параллельно трудясь над «Девушкой», однако первую повесть Замятин подарил миру лишь спустя три года, когда за нелегальное проживание в Петербурге оказался сослан в Лахту. Первую повесть Евгений посвятил проблемам провинции и сделал это настолько хорошо, что был отмечен современными критиками…

– Что-то совсем не пахнет в его биографии тягой к антиутопиям, – прошептала мне Даша.

– Как же? Он участвовал в революционных движениях, значит, явно был недоволен положением вещей.

– Да, но все эти ссылки и запреты на проживание в конкретном городе звучат как бред. Ну как можно гражданину одной страны запретить жить, скажем, в Новосибирске? Это как вообще?

Я пожала плечами:

– Наверное, в девятнадцатом веке как-то можно было. Петроград тогда был столицей.

Даша, хмурясь, неуверенно потянула руку вверх, чтобы задать вопрос учителю, но на полпути передумала.

– А, ладно. Дома в интернете почитаю. Странно это все.

– Так ведь многих писателей поэтому отправляли в ссылку – за неугодные высказывания. Почему ты так удивляешься?

– Не знаю. Почему-то именно случай с Замятиным кажется мне нелепым. Хотя, может, проблема в формулировках Радзинского. Странно как-то он рассказывает.

– И скучно, – добавила я. – Надеюсь, когда до «Мы» дойдет, станет интереснее.

Я оказалась права. Класс оживился, как только обсуждение коснулось героев романа, которым пришлось испытать столкновение индивидуального и коллективного. Слушая доводы одноклассников, я думала о современных реалиях. О том, как бы отнеслись ко мне те же люди, с которыми я проводила все будни под одной крышей, если бы узнали правду об оборотной стороне Ксертони. Скрытой от чужих глаз и при этом таящей в себе угрозу, которую едва ли можно представить. Во всяком случае, я и сама пока до конца не осознавала не только собственную силу, но и Смирновых. Рожденные вампирами, слабокровные, оборотни, разрушенный ксертоньский ковен… все, что пока накрепко укоренилось в сознании, сводилось к туманному пониманию слабости человеческого тела и яркости силы, способной оборвать любую жизнь коротким движением. За собой я пока не замечала выраженных физических отличий, которые приходилось бы контролировать в присутствии обычных людей. Мое тело крепло, будто я периодически занималась спортом и хорошо питалась, а моменты, когда обостряется обоняние или, скажем, зрение, со стороны так просто не увидишь, но то ли еще будет?

– А мне не понравился роман, – громко заявил парень с первой парты. – Какой-то финал у него обтекаемый. Я бы даже сказал, полуоткрытый, отчего создалось впечатление недосказанности. Мысль не довели до конца, дав лишь отдаленно понять, как страшна могла быть жизнь в замятинском обществе.

– Раньше, – терпеливо начал учитель, – оставить для читателя больше места для личных рассуждений и последующей рефлексии считалось хорошим тоном.

– По мне, – не унимался одноклассник, – это простая и безобразная писательская лень. Автор выбрал поступить так, будто сам не знал, какую мысль хотел раскрыть в конце, или же ему тупо не хватило мастерства, чтобы донести ее понятно и просто.

Учитель литературы криво улыбнулся:

– Эх ты, Голубев. А ведь я уже подумывал поставить тебе пять в журнал за активность на уроке, но это «тупо» испортило, конечно, все.

– Да и пожалуйста, – одноклассник откинулся на спинку стула и недовольно скрестил руки перед собой. Как маленький, честное слово.

Развернувшееся обсуждение настолько увлекло меня, что я потеряла счет времени, вскоре раздался звонок. Выходя из класса, я по привычке замерла в дверях и окинула взглядом коридор, ища Ника, но быстро себя одернула: даже окажись он в школе и по привычке приди проводить меня в следующий класс, это бы ничего не изменило между нами. Сделанного не воротишь.

Хорошее настроение тут же сошло на нет.

Последующие два урока я почти не слышала, что говорили учителя. Школьная жизнь текла мимо меня, как бы я ни пыталась влиться. Все происходило так близко, прямо под носом, но мне будто приходилось наблюдать за происходящим из-под прозрачного купола и, при всем желании, никак не получалось у меня влиться в общий поток.

Как бы мне хотелось двигаться вместе с другими ребятами в унисон и насладиться последним месяцем праздной учебы в старшем классе, но я чувствовала, что и это у меня отняли. И ни за какие деньги я не могла вернуть недооцененную ранее возможность.

В столовую во время обеда я решила не идти: не хотела сидеть рядом со всеми, как мрачная темная туча, и отбирать те остатки света, что еще теплились в белоснежных