Не в счет - Регина Рауэр

Тут же… всё-таки было интересно.

Трудно, больно, нервно, но интересно.

Весело.

Тут была Ивницкая, с которой, сокращая путь и вызывая возмущения старосты, мы сквозь забор в пятый корпус напрямую пробирались. Мы прогуливали — кому нужна современная научная картина мира — лекции, соображали коллективным разумом задачи и первыми вылетали из всех кабинетов. Мы танцевали, хохоча до слёз, что-то неописуемое под «Чунга-Чангу» на биохимии в один из перерывов, когда мозг от количества формул и умных слов плавился и через уши улетучивался.

Тогда Катька снимала нас на телефон и в редкий раз не ругала.

Расписывали доску очередными реакциями Злата и Лера, спорили, как правильно будет, и стул, чтобы всё уместить и до самого верха достать, они приставляли.

А Артём, заполняя весь кабинет басом, гудел про воскресную рыбалку с дедом, улыбался своей заразной улыбкой до собравшихся у глаз морщин.

Наша группа.

Она тоже… была.

Резкая и приторная, занудная и безалаберная, болтливая и молчаливая, умная и глупая. Такая разная, но всё одно… неидеально дружная, своя до восьмого чуда света в лице Валюши. Мы не общались неделями, ругались вдрызг, делились — только никому! — секретами и ответами, что к концу дня хранились всей группой в полном составе. Мы знали, что для любого кипиша или помощи есть четырнадцать человек, каждому из которых можно позвонить всегда.

Проверено.

Вещи и мебель, когда переезжала Катька, мы таскать помогали. И все сессии отмечали в полном составе то в барах, то клубах.

А ещё… был Измайлов.

Невозможный, невыносимый и необходимый мне Глеб Александрович, на халат которого я однажды с особым усердием цепляла половину пары ручку. Делала большие и честные глаза, когда ко мне оборачивались и брови показательно хмурили.

Он обхватывал, удерживая, мою голову руками, не давал отвернуться от проводимого ФГДС, которое смотреть я отказывалась категорически. И в ухо, требуя не жмуриться, он насмешливо шептал.

Я с чувством полного садистского удовольствия звонила и будила его по утрам. Один раз вместо меня набрала Ивницкая, была послана в далёкое пешее, о чём ещё полгода она мне обиженно напоминала.

Теперь этого всего не будет.

Или будет, но без меня.

Моя учёба закончилась, осталась в прошлом с литрами кофе из автоматов, талмудными переписками-записками на занятиях и поездками от корпуса до корпуса в битком забитой машине, в которой полгруппы вопреки физике поместиться могло.

Финита ля комедия.

Конечная станция, поезд учёбы дальше не идет. При выходе из вагона не забудьте аттестат и академическую справку…

До дома я добралась на автопилоте.

Справилась и разрыдалась только там. Только — как сама себе и пообещала — когда дверь квартиры закрылась, а я сползла по ней на пол. Не удержалась больше на ногах, что подкашивались и ватными казались.

Я проревела под этой дверью, не снимая даже кроссовок, до сумерек. Я позвонила — ещё по дороге — только Еньке, рассказала, уложившись всего в пару слов, а после отключила телефон.

Не включила его и на следующий день, в который по квартире, прижимая к груди сову, я бесцельно шаталась. Из комнаты через коридор на кухню, обратно и к окну, которое Измайлов когда-то делал.

При мысли о нём слёзы катились снова.

Уже беззвучно.

Они текли, доказывая, что из воды на много процентов, мы состоим. Они переходили в судорожное дыхание и всхлипы, а после, заставляя задыхаться и сгибаться пополам от боли, наворачивались и бежали вновь.

Не выходило успокоиться.

Скакали хаотично мысли, обрывались и появлялись, они размывались слезами. Чередовались воспоминания, отпечатки памяти, которые врезаясь друг в друга и в голову, плыли перед глазами вместе с квартирой.

Она же была залита солнечным светом, после — уличными фонарями и лунной дорожкой, следом за которой первые лучи солнца опять появились.

И новый день пришёл.

И уже завтра — у них, не у меня — будет фарма.

Кажется, раскачиваясь вперёд-назад и всё так же прижимая сову, я зависала именно на этой мысли. Ненавидела себя за то, что чёртовы рецепты выучить лучше не могла, и Тоху за то, что принципиальным и правильным идеалистом был.

…если бы он…

…если бы я…

В дверь затарабнили, когда стянутые от высохших слёз щеки я запоздало вытирала. Уже не рыдала, истратив все запасы и устав шмыгать опухшим носом. И глаза, ставшие азиатскими, я чайными пакетиками залепила.

Решила, вздрогнув, что открывать — кто бы там ни был — не стану.

Я никого не жду.

Не хочу видеть и говорить.

— Калина!

Тем более, не хочу видеть… Измайлова.

Или, что вернее, ему меня вот такой, зареванной и жалкой, видеть точно не стоит. Тонкая аристократическая организация не переживет.

И моя самооценка тоже.

— Калинина, открывай!

Он орал на весь подъезд, сотрясал, кажется, кулаками мою дверь, что железной была, а потому стучалось… громко.

Гремело.

— Я знаю, что ты дома! Алина!!! Немедленно открой!

Не могу и не хочу.

А к двери я подошла… просто.

— Калинина, мать твою, тебе двери выбить⁈

И соседей всех заодно поднять.

Хотя они и так, пожалуй, уже всполошились и впечатлились.

Я, впрочем, тоже.

Кричащего Глеба Александровича я никогда раньше не слышала и не видела. Он матерился, бросался язвительными комментариями, временами пошлил, поднимал выразительно брови, но никогда и ни при каких обстоятельствах не орал.

Кто угодно, но не он.

— Зачем ты приехал?

Дверь я всё же открыла.

Не подумала, что помимо опухшей физиономии у меня ещё только одна, пусть и длинная, футболка.

— Сказать, что ты дура, — он выплюнул взбешенно.

Провел рукой по вздыбленным, тоже в первый раз неуложенным волосам.

И взглядом, заставляя вздрогнуть, меня сожгли.

— У тебя завтра экзамен, Глеб.

— У тебя тоже.

— Я не допущена, — очевидное я напомнила.

Скривила ехидно губы, ибо злость поднималась откуда-то из глубины, от сплетения, которое солнечное.

И что-то, помимо слёз, внутри появилось.

— Сейчас допустишься, — Измайлов, перехватывая дверь, пообещал зловеще, наступил на меня, втесняясь в квартиру. — Собирайся быстро.

— К-куда?

— На Кудыкину гору, — на умный вопрос получился умный ответ. — Если бы некоторые хоть куда-то заходили, то увидели бы сами, что сегодня последняя пересдача.

— Сегодня? Шутишь?

— Вместе с кафедрой, — отрезал он едко, пояснил, попутно швыряя в меня выпавший из сумки халат. — У них больше ста человек или не допущено, или с экзамена гулять отправлено. Им деканат за такие показатели уже навставлял.

— Я…

— Ты, ты…

— Я не готовилась, Измайлов!

— Из преподов, правда, Фарисовна принимает, —