Замок - Владимир Моисеевич Гурвич

— Что же тебя интересует?

— На мне великий грех. Я должен его искупить.

Каманин встал, подошел к окну и стал смотреть на берег и на слегка колыхающуюся гладь озера.

— Как ты пришел к этой мысли? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я не пришел, меня Бог привел.

— Пусть так. Как тебя привел Бог?

— Когда я узнал об ее самоубийстве, мне стало неприятно, но не более того. Я продолжал прежнюю жизнь. В тот день я даже не отменил репетицию. И постепенно стал забывать о случившимся. И тогда Бог решил мне напомнить о нем.

— Как же он напомнил?

— Это было на концерте, все происходило, как обычно. Мы играли, пели. Мне кажется, что в тот миг я вообще ни о чем не думал. И вдруг передо мной словно развезлось пространство, я вдруг увидел, как она лежит мертвая на асфальте, вокруг растеклась кровь из проломленной головы. Мне стало так невыносимо, что я прекратил играть и убежал за кулисы. В тот вечер больше я не мог выступать. Разразился огромный скандал, пришлось возвращать стоимость за билеты. Я заплатил почти все деньги, что у меня были.

— Больше ты не выступал?

— Я попробовал еще раз. Мне удалось довести до конца концерт, но это стоило мне огромных мучений. Я понял, что на этом моя артистическая жизнь закончилась. Я объявил об этом участникам нашего ансамбля, они чуть меня не убили. Но уже ничего не могло для меня изменить. Ты даже не представляешь, как у меня болела душа, это была постоянная мука. Я думал только об одном, о том, что с ней случилось и что виноват в этом только я.

— Что же произошло с тобой дальше?

— Я не мог продолжать жить, душевная мука меня не отпускала ни на минуту. Я стал искать выхода. Однажды я шел по улице, уже не помню, откуда и куда, проходил мимо какой-то церкви. Сам не знаю, почему я зашел в нее, ведь обычно я никогда в них не бывал. Там никого не было; так мне показалось в начале. Я не знал, что дальше делать, просто стоял и смотрел. Вдруг появился священник. Некоторое время он разглядывал меня, потом спросил: не желаю ли я исповедоваться. И я сказал, что да, желаю. Вернее, это не я сказал, а кто-то другой через мои уста.

— И он принял твою исповедь?

Николай кивнул головой.

— Да, я ему поведал все. Отец Илларион предложил мне прийти в следующий раз и поговорить. Мы общались почти месяц, и вскоре я почувствовал, как начинает спадать с меня эта тяжесть. Он открыл мне глаза на то, что все, что случилось со мной, не случайно, а с целью направить меня по совсем другому пути.

— Знакомые речи.

Николай посмотрел на отца.

— Возможно, в мире нет ничего абсолютного нового. Но так ли это важно, главное — это истинно или нет. Разве не ты однажды говорил, что стремление к новому это совсем не означает стремление к истинному?

— Запомнил. Ладно, продолжай.

— С твоего разрешения я не стану рассказывать во всех деталях, иначе мы проговорим до поздней ночи.

— Хорошо, говори самое главное.

— Беседы с отцом Илларионом помогли мне уяснить, что моя душа нуждается в иной жизни; все, что было раньше со мной, не сможет принести мне ничего, кроме страдания. И если я продолжу прежнее существование, то мучения снова ко мне вернутся.

— Это он тебе внушил? — спросил Каманин.

— Да. То есть, это были его мысли, которые с какого-то момента стали моими. Потому что я осознал, что именно так все и есть.

— Что же дальше?

— Я не сразу принял решение об уходе в монастырь, о постриге, поверь, это было сделать очень тяжело. Но мне сильно помог мой духовник.

— Отец Илларион?

— Да, — кивнул головой Николай.

— Это печально, Коля.

— Печально? — удивился Николай. — Но в чем?

— Печально, когда один человек так доверяется другому, что позволяет тому сильно влиять на себя. За редким исключением это всегда ошибка, он и не замечает, как перемещается на позицию другого. Каждый должен сам разобраться в себе и на этой основе принять решение.

— Но именно это я и сделал, отец. Отец Илларион лишь облегчил мне этот путь.

Каманин отрицательно покачал головой.

— Это неправильно, когда в другом человеке мы видим большее содержание, чем в самом себе. Даже если это так, его содержание тебе не должно стать указом, оно только для него. Но продолжай.

— Я почти уже завершил. Я поехал в монастырь, он на Волге, рядом нет больших городов, так что, как я и хотел, место уединенное. Теперь я послушник, мне осталось полгода до пострига. Вот и все, отец. Я долго думал — отправляться ли к тебе на день рождение? И решил поехать. Это последний мой выезд свет, всю остальную жизнь я проведу в скиту. Там очень суровый режим, никаких посещений, никаких отлучек. Я готов к такой жизни. Это наша последняя встреча.

Каманин смотрел на сына и уже не в первый раз думал о том, что все его дети разительно не похожи друг на друга. Как будто ему предложили некую модель человечества. Если Николай замурует до конца жизни себя в монастыре, это будет гигантская ошибка. Пройдет не так уж много времени — и он начнет глубоко сожалеть о своем выборе. Николай не сможет уничтожить свой талант музыканта, даже укрывшись от мира. Это сейчас под давлением обстоятельств, влияние этого Отца Иллариона его дар угнетен, задвинут куда-то на самый край сознания. Но как только нынешние муки ослабеют, станут уходить в прошлое, его большой дар вернется и потребует снова выпустить его на свободу. А ее-то как раз и не будет. И тогда у Николая начнется новый этап, только уже других страданий. Он не осознает, что подлинные его мучения начнутся именно тогда, и они могут оказаться даже еще сильней, чем те, что он переживает в связи с гибелью девушки. Во имя Оксаны он, его отец, должен спасти сына от этого рокового