Брусничное солнце - Лизавета Мягчило

Пару шагов, приоткрытая дверь, и Настасья с вскриком, наполненным яростью, несется к бадье. Вода ледяная, кусает за кожу, скользит до локтей жадно поднявшимися от движения волнами, впивается в быстро намокающую ткань платья. Она хватает дочь и дергает вверх, Варвара стремительно раскрывает глаза и закашливается.

Дура. Непростительно глупая девка, от рождения унаследовавшая отцовский разум. Ни капле материнской расчетливости.

Резкий рывок, дочь переваливается через высокую бадью и едва не валится на пол, поднимая тучу брызг. Вода, не желая расставаться со своей пленницей, с гулким всплеском пролилась следом, оставила огромную расползающуюся лужу. Варвара даже не посмотрела.

Отстраненно потянулась к висящему у ширмы мужскому халату, небрежно накинула на мокрое обнаженное тело, сморщилась, почуяв запах хозяина вещи.

Настасья тихо сходила сума. Живая. Тише-тише, дочь живая, что ей станется…

— Я не выйду за него замуж, утоплюсь, повешусь на простынях. Выбирай, что пригляднее смотреться станет в гробу, матушка.

Пощечина вышла звонкой, ладонь обожгло, заныли пальцы. Настасья почти не заметила, а Варвара и не дернулась. Выпрямилась, поворачивая голову с алеющим отпечатком руки, встретилась с ней горящим взглядом, и Настасья распознала. В мгновение увидела тот самый живой, пожирающий огонь в ее глазах. Тот самый, который выглядывал из глубоких темных зрачков ныне покойной матери.

Не отступила, подавила волну тревоги, рывком придвигаясь ближе к дочери. Пальцы сжали щеки, слегка тряхнули ее голову, будто это позволит той вернуться в сознание.

— Опомнись, глупая, возьми себя в руки! Он даст тебе силу, деньги, власть. С ним ты сможешь не бояться за свою судьбу и судьбу собственных детей. Любовь глупа — она делает нас слабыми, выворачивает наизнанку и оставляет. Бедных, голодных, озлобленных и разочарованных. Влюбившись, ты будешь печься не о собственном благополучии, ты станешь чужой рабой. Хочешь любить? Люби детей, что выйдут из твоей утробы, дари им все тепло, на которое будет способно твое сердце. Ненавидишь? Жить с ним не хочешь? Хорошо. Избавься, но только тогда, когда он подарит тебе сына, чтобы богатства его при тебе сохранились. Отрава иль несчастный случай, накорми лошадь дурианом — все едино, способы найдутся. Но до этого мига будь покорной и покладистой любящей женой. Слышишь? Я никогда не желала тебе зла, Варвара, каждый мой шаг каждое решение — ради тебя. Чтобы ты свою жизнь не растратила на сожаления и нищету, чтобы не приходилось открывать глаза в холодной комнатушке с шуршащими рядом крысами. Тебе плохо живется? Нет? Так еще лучше будет!

Глаза Варвары наполняются слезами, дрожат губы. А Настасья злится. Так отчаянно и так глубоко ненавидит слабость дочери, что впору ударить. Выбить дурость тяжелыми оплеухами. Беспомощная, тянущаяся за другими хвостиком. Не видит, не понимает, что в жизни этой каждый сам за себя. Пришел один — умрешь тоже в одиночестве. И только тебе решать, каким будет промежуток между рождением и кончиной. Тебе выстраивать свою жизнь, подаришь это право другому — тебе же ее и оплакивать.

— Он убил его… — В ее голосе столько отчаянной звериной тоски, такая мольба… Настасья с осуждением поджимает губы. Устало выпускает ее лицо из объятий своих пальцев, оставляет сухой поцелуй на ледяном, как у покойницы, лбу.

— Дура. Он оказал тебе услугу. Что ждало бы тебя рядом с Саломутом? Пыльный обветшалый особняк, на который приходилось копить годы по гнутой медьке?

Глаза Вари удивленно распахнулись, она пораженно всхлипнула. А Настасья с сожалением цокнула языком, покачала головой. Разве могла она не видеть, какие отношения связывают дочь с сыном художника? Разве ей не докладывали о жарких разговорах в беседке у старого пруда? Надеялась, что та перерастет, забудется. Юный возраст пылок и горяч, молодость не позволяет думать хладнокровно. Любой запрет поднимает волну горячего протеста. Непременно победить, перешагнуть, сделать по-своему. Никому не подумается, что родители оберегают, противятся не от собственной черствости — они отговаривают от ошибок. Горячо обожая своих детей, они смывают сор с их жизненного пути собственной кровью. Пусть ты останешься ненавистным вздорным стариком, не способным принять мысли и чаяния чада. Пусть. Главное, что дальше ребенок будет жить счастливо.

— Ты никогда не знала, что такое любовь… Я хочу вернуться домой немедля.

Слова Варвары больно царапнули, в груди стало тяжело, Настасья вздохнула.

— Ныне здесь твой дом. Я распорядилась, к закату перевезут все твои вещи, на следующей неделе вы сыграете свадьбу. Это все только для тебя, Варвара. Ты поймешь, когда появятся свои дети. Непременно останешься благодарной, когда с разума спадет пелена детской влюбленности.

Она ждала бурного протеста. Слез и проклятий, на которые дочь бывала щедра во время очередной незрелой истерики. Не было ничего. Кроме оскорбленного поражения в широко распахнутых фиолетовых глазах. Будто не веря собственному слуху, Варя сделала пару шагов вперед, удивленно приоткрывая губы. А затем рассмеялась. Ошарашенно, надломлено, как смеются арестанты перед тем, как сделают первый шаг на ступени к плахе.

— Значит так ты решила, матушка. Тебе меня совсем не жаль, значит и я жалеть не стану…

Тяжело было уходить, не заставив свое дитя услышать, принять действительность. Доказать, что это пойдет лишь ей на пользу. Но Варвара бы не услышала. Не в этот день. Не сегодня.

Спина Настасьи не дрогнула, она не сбавила шаг, когда тяжелое ведро полетело в узкое окно ванной комнаты. Окошко слишком маленькое, Варя не сумеет выброситься, лишь вымещает пустой гнев.

Раздался звон битого стекла.

[1] Домашняя прислуга, живущая в барском поместье.

[2] Короткие мужские штаны, распространенные среди аристократии Российской империи в 18 веке.

Глава 7

— Велики риски возникновения Антонова огня[1], ежели за раной наблюдать не должным образом. Ныне я выпишу вам лекарства, убедитесь, что барыня примется их выпивать вовремя. Рану надобно обрабатывать трижды за день, бинтовать нет нужды, больно это место у дам сложное… — Врач семейства Брусиловых задумчиво подергал себя за край коротенькой редкой бороды, поправил пенсне на носу и неловко прочистил горло, обращаясь уже к ней. — Можете одеваться, сударыня. Причина вашей лихорадки нам ясна, к концу месяца полностью оправитесь, лихорадка убудет со дня на день.

Варвара равнодушно затянула на плечи спущенную ночную рубашку и принялась ее шнуровать, не глядя на замершего в дверном проеме Самуила.

Он заметил ее жар, когда с боем и проклятиями попытался вытянуть в гостевую часть дома отужинать. Замер, словно кот у норы, пропахшей мышами, оценивающе прижал к ее лбу тыльную сторону ладони, а затем и вовсе попытался коснуться губами. За что получил звонкую оплеуху здоровой левой рукой. Не осклабился,