Безмолвные клятвы - Аймэ Уильямс

Я уже представляю, как это будет выглядеть в разные сезоны: осенние листья создают огненную рамку для стекла, снег превращает вид в монохромное исследование, весна привносит новую зелень, чтобы смягчить резкие линии. Даже на Рождество просто архитектура стала бы идеальным фоном для традиционных украшений, контраст делал бы оба элемента сказочными.

— Твоё платье, — внезапно говорит Маттео, его голос прорезает мои размышления. — Наверху есть гардеробная. С более подходящей одеждой.

— У тебя здесь просто так висит женская одежда? — Вопрос выходит резче, чем я хотела, всплеск ревности, на которую я не имею права. Здесь не должно быть вещей Софии — хранилище, некий храм его мёртвой жены.

— Я приказал привезти их сегодня утром, — Он подходит к шкафу, доставая бутылку виски. Движение заставляет его смокинг натянуться на плечах, и у меня пересыхает во рту от игры мускулов под таканью. Я не должна замечать эти вещи, не тогда, когда он собирается рассказать мне Бог знает что о смерти его первой жены. Но у моего тела, похоже, свои планы, когда дело касается Маттео.

Предатель.

— Зачем? — Даже от вопроса приливает жар к щекам. Дело не только в разговоре. Это наша брачная ночь… независимо от того, какие откровения прозвучат между нами. Эта мысль заставляет мой пульс учащаться, желание и тревога сплелись в животе.

— Сначала переоденься, — говорит он, не отвечая на мой вопрос и не глядя на меня. — Затем поговорим.

Наверху я нахожу гардеробную, которой позавидовало бы большинство бутиков. Вешалки с дизайнерской повседневной одеждой точно моего размера заполняют пространство: мягкие свитера нейтральных тонов, идеально скроенные джинсы, шёлковые блузки и кашемировая домашняя одежда. Всё новое, бирки всё ещё на месте, и всё точно в моём стиле. Внимание к деталям, к моим предпочтениям, вызывает что-то тёплое в груди, даже если я и не хочу сильно придавать этому значение..

Я выбираю эластичные чёрные леггинсы и большой кремовый свитер, который соскальзывает с одного плеча, — это далеко от свадебного платья, которое на мне. Мне потребовалось пятнадцать минут, чтобы выбраться из слоёв шёлка и кружева, и ещё десять, чтобы смыть многоуровневый макияж. В зеркале ванной я выгляжу снова похожей на себя — за исключением массивного бриллианта, сверкающего на левой руке. Кольцо ловит свет, как предупреждение, напоминание о том, что что бы ни случилось дальше, я связана с этим мужчиной навсегда.

Когда возвращаюсь вниз, из скрытых динамиков доносится тихий джаз, и моё дыхание вновь прерывается при виде Маттео. Он сбросил пиджак от смокинга и галстук, рукава рубашки закатаны, демонстрируя сильные предплечья, покрытые мускулами. Он стоит у окон, освещённый последними лучами заката на озере, выглядя как герой картины эпохи Возрождения — власть и едва сдерживаемая жестокость, завёрнутые в элегантную одежду.

— Лучше? — спрашивает он, не поворачиваясь.

— Зависит от того, что будет дальше, — Я подхожу, чтобы встать рядом, достаточно близко, чтобы почувствовать запах его одеколона: специи, сандал и что-то уникально его, отчего кружится голова. Часть меня хочет протянуть руку, проследить сильную линию его челюсти, почувствовать, так ли груба его щетина, как выглядит. Вместо этого заставляю себя сосредоточиться. — Ты обещал мне правду, Маттео. Всю.

Тишина тянется так долго, что у меня мелькнула мысль, что он передумал. Затем:

— Софию убили не Калабрезе.

Слова выбивают меня из колеи. Дыхание сбивается, сердце проспускает удар.

— Но ты говорил…

— Я убил её, — Голос бесстрастен, лишён эмоций, но я вижу, как его руки сжимаются по бокам. — Прямо здесь, в этом доме. Потому что она сотрудничала с Джонни Калабрезе, чтобы уничтожить всё, что я построил.

Я делаю инстинктивный шаг назад, но Маттео движется быстрее. Его рука ловит моё запястье, не причиняя боли, но удерживая. Тепло его кожи на моей мешает ясно мыслить, даже когда страх и что-то более тёмное пронизывают меня насквозь.

— Ты хотела правду, piccola. Теперь ты услышала её.

— Отпусти меня, — Слова выходят с задышкой, совсем не твёрдо. Я должна быть в ужасе — и я в ужасе. Я только что вышла замуж за признанного убийцу.

Но под страхом внутри покоится что-то ещё, что-то, на что я боюсь посмотреть слишком близко.

— Нет, — Его глаза пристально смотрят в мои, и я вижу томную тоску под сталью. — Потому что ты должна понять. София не была невинна. Она не была жертвой. Она работала с Джонни, замышляя уничтожить всё. Но не поэтому я её убил.

— Тогда почему? — Я ненавижу, как дрожит мой голос, ненавижу, как прислоняюсь к его прикосновению, даже когда разум кричит бежать.

Его смех резок.

— Она нашла кое-что. Кое-что, что уничтожило бы не только меня, но и будущее Бьянки в нашем мире. Она собиралась использовать это, чтобы заставить меня исчезнуть, передать всё Джонни.

— Что она нашла? — Художник во мне не может не заметить, как он красив в своей боли — эти резкие тени и неприкрытые эмоции, словно картина Караваджо, воплощённая в жизнь.

— Документы, которые могли уничтожить всё, что я сделал, чтобы защитить дочь, — Его голос грубеет, и большой палец начинает выводить круги на внутренней стороне моего запястья, вызывая мурашки. — Некоторые секреты должны быть похоронены, Белла. Ради всех.

— Значит, ты убил её, чтобы защитить эти секреты? — Господи, помоги мне, я понимаю. Семья превыше всего — не этому ли учил меня отец?

— Нет, — Его хватка на запястье ослабевает, становится почти ласковой. — Я загнал её в угол. Дал ей шанс объясниться, выбрать меня вместо него. Она рассмеялась мне в лицо, сказала, что я дурак, если думаю, что кто-то может полюбить такого монстра, как я. Потом она достала пистолет.

— Самооборона, — Осознание поражает меня с поразительной ясностью. Монстр — это не мужчина передо мной, это женщина, которая пыталась убрать его, которая выстрелила бы, чтобы получить желаемое.

— Она сделала два выстрела, прежде чем я добрался до неё, — Он жестом указывает на место возле окон, и я почти вижу, как эта сцена разворачивается. — Один поцарапал моё плечо. Другой... — Его свободная рука двигается к боку, и я вспоминаю шрам, который мельком увидела в его кабинете, затняутый возрастом, но всё ещё жуткий. Воспоминание о его обнажённой груди под моими руками заливает щеки краской.

— А Джонни допустил это? Почему? —