Шлейф сандала - Анна Лерн

Туз открыл слезящиеся глаза и уставился на меня пронзительным взглядом. Он словно пытался понять, когда его снова начнут морить голодом или, еще чего лучше, прогонят со двора.

— Спи, набирайся сил, — прошептала я и поднялась, заметив, что в окне мелькнула голова Акулины в светлом платочке.

— Вы есть-то думаете сегодня? — она высунула свой нос на улицу. — Али голодом сидеть станете? У нас тут и капустняк, и яишенка на сале, и пирог с грибами!

— Еленочка Федоровна, давайте уже пойдем, — взмолился Прошка. — У меня, как у Туза, голос пропадает. Чую, онемею скоро…

— Да кто ж тебе позволит? — засмеялась я. — Беги уже! Помоги Акулине на стол накрыть!

Мальчишку как ветром сдуло, а Евдокия вдруг сказала:

— Хорошая вы, Елена Федоровна, тяжело вам будет с Тимофеем Яковлевичем.

— Ты за меня не переживай. А вот за дядюшку пора и побеспокоиться, — я хитро взглянула на нее. — Жизнь у него веселая начинается. Это я тебе обещаю.

Глава 20

Проснулась я оттого, что кто-то пьяно распевал прямо под окнами. Я громко зевнула, глядя на треснутое стекло, за которым начинало сереть ночное небо. Кому это не спится в такое время? Надрать бы задницу, чтобы народ не будил! Стоп, так это, наверное, дядюшка!

Я быстренько накинула халат и, взяв свечу, спустилась вниз.

— Барышня, вы куды?

Я вздрогнула от неожиданности и, тихо выругавшись, подняла голову. Акулина стояла на верхней ступеньке в ночной сорочке, кутаясь в большую шаль. В ее руке тоже была зажата свеча, свет которой делал ее образ немного мистическим.

— Куды, куды… Закудыкала! — раздраженно прошептала я. — Иди спать!

— Я вас саму не брошу! — упрямо заявила девушка, спускаясь ко мне. — Думаете, дядюшка приползли?

— Скорее всего, — я открыла входную дверь, и пение стало еще громче. Надрывным голосом, в котором звучала пьяная мука, Тимофей Яковлевич тянул что есть мочи:

— Умру-у-у ли я-я-я…

И над могилою-ю-ю

Гори-и-и, сия-я-яй, моя звезда-а-а!

Туз даже ни разу не гавкнул, видимо, уже привык к таким сольным концертам за всю свою несчастливую жизнь.

— Ну, Малежик, ты у меня попляшешь… Я тебе устрою! — прошептала я, выходя на крыльцо. — Праздник у него… Ничего, завтра для тебя начнутся ужасные будни.

— Что вы говорите? — любопытная и вездесущая Акулина заглянула мне в лицо. — Чево валежник будет?

— Тимофей Яковлевич, говорю валежник. Нажрался, что на ногах не держится, — приподняв свечу, я осторожно спустилась вниз. — Пойдем искать его, наверное, в кустах наш певец валяется… И замолчал же как назло!

Мы с Акулиной начали обходить парикмахерскую, и вскоре она позвала меня:

— Здесь он! В крапиве закуёвдился!

— Это хорошо, что в крапиве, — довольно произнесла я. — Маленькое, но наказание.

Тимофей Яковлевич лежал в зарослях, сложив на груди руки. Ворот его рубахи был залит вином, рукав оторван, а жилет расстегнут. Одного сапога вообще не наблюдалось, и он нервно дергал ногой, касаясь голыми пальцами жгучих стеблей. Картина маслом.

— Гори-и-и, гори-и-и, моя-я-я звезда-а-а-а.

Звезда-а-а любви-и-и-и приветная-я-я-я!

Снова «грянул» дядюшка, и где-то рядом завыли собаки.

— Последняя гастроль артиста-солиста императорского театра драмы и комедии…[3] — я пихнула его ногой. — А ну, замолчи, Шаляпин! Перебудишь всех!

— Так и есть! Всю рубаху обляпил! — зашептала Акулина. — Надобно бы и на портки посветить, может, и там оконфузился?

— Отста-а-ань… — Тимофей Яковлевич отмахнулся от нее. — Уйди-и-и, дура…

— Акулина, разбуди-ка Селивана, — попросила я, брезгливо разглядывая родственничка. — Нужно его отнести в кровать.

— Одна нога тут, другая там! — девушка помчалась к дому. — Сейчас доставим его прямо в постели!

Дверь, которую совсем недавно охранял Туз, открылась и я услышала испуганный голос Евдокии:

— Чево туточки? А?

— Хозяин твой вернулся, лыка не вяжет, — усмехнулась я. — Паликмахер…

Вскоре пришел Селиван и молча взвалил на плечо слабо сопротивляющегося дядюшку.

— Куды его?

— Я покажу! — Евдокия суетливо забегала вокруг. — На второй этаж по лесенке!

Поднявшись по скрипучей лестнице, мы оказались в покоях Тимофея Яковлевича. Проснувшийся от всех этих движений Прошка быстро зажег свечи, и я огляделась. В комнате дядюшки в отличие от рабочего места царил порядок: все вещи лежали на своих местах, кровать аккуратно застелена, даже пыли не наблюдалось. Но это скорее было заслугой Евдокии.

Селиван положил дядюшку прямо на покрывало, а я спросила у поварихи:

— Как часто он вот так гуляет?

— Три дня проходит и по новой, — женщина с горечью взглянула на Тимофея Яковлевича и покачала головой. — Чево и делать-то, не знаем…

— Ключ есть от комнаты?

— Ключ? — Евдокия как будто испугалась. — А зачем это?

— Есть! — Прошка подпрыгнул и снял с гвоздя связку ключей. — Здесь и от комнаты и от остальных дверей!

— Вы что задумали? — повариха прижала ладошку к щеке. — Ой, божечки…

— Ведро ему принесите и воды, — распорядилась я. — Посидит взаперти, подумает над своим поведением, а там видно будет.

— Да как же это?! — воскликнула Евдокия. — А кто же в паликмахерской работать станет?!

— Кто-нибудь да станет! Неси, что я сказала! — мне вдруг в голову пришла мысль, что я ведь тоже могу мужиков стричь. Элементарные навыки у меня были. Тем более, что вряд ли здесь требовалось какое-то особое умение. Прически примитивные, а бороду Махмуду я сама и стригла… Он никогда не посещал барбершопы.

— Ежели Елена Федоровна сказала несть! Значит, несть! — выступила Акулина. — Незачем дурные вопросы задавать!

Вздыхая и охая, Евдокия принесла все, что требовалось. Поставив ведро у кровати, а графин с водой на стол, я закрыла комнату дядюшки на ключ. Все слуги столпились в коридоре, ожидая моих распоряжений.

— Чтобы никто не подходил к дверям без моего особого разрешения. Понятно? — я обвела их грозным взглядом. — Я спрашиваю: понятно?

— А ежели Тимофей Яковлевич бесноваться станет? — Прошке казалось, совсем не было страшно, а скорее любопытно.

— Ничего, побеснуется и успокоится, — я, конечно, понимала, что дядюшка начнет устраивать концерты, но со мной никакие трюки не пройдут. Моего терпения хватит на десять таких алкашей.

— Кормить-то его как? — Евдокию беспокоила эта сторона вопроса. — Голодом, что ль, морить?

— Завтра сухарик пожует, а потом посмотрим на его поведение, — я повернулась к Селивану. — Как только рассветет, забей-ка окно.

— Как скажете, Елена Федоровна, — он улыбался в бороду, в то время как повариха хваталась за сердце. — Еще чего изволите?

— Нет. Спать идите, — я подтолкнула Прошку. — Давай, дуй досыпать.

— И не жалко вам его? Человек ведь пожилой! — не выдержала Евдокия. — Будто злодея какого в казематы!

Я не успела ей ответить, потому что меня опередила Акулина:

— Жаль, жаль, да