Голубой ключик - Лариса Шубникова

— А что я?

— Тебе вести жертву к Голубому ключику. Из Щелыковских обитальцев ты теперь самый сильный чародей. Тебя Карачун выберет палачом. Вот чего бойся, Алёшка.

Бартенев покрылся холодным потом, вздрогнул, оттого мысли его забились, заметались, складываясь в жуткое.

— Как выбирают жертву? — спросил осипшим голосом.

— Как-как! Каком кверху! — озлился Кадников. — Пестуют с младенчества. Учат мороза не бояться, зверя не остерегаться, а более всего — отрекаться от себя и думать лишь о людском благе. Жертва-то добровольно должна пойти на смерть. Берут под опеку девочек, какие подходят. Глаза синие, волосы светлые, и чтоб тоненькие и пригожие. Да не всякий еще в опекуны годится. Лучше всех пестуют Скрябины, Татурины и Глинские. У всех волшба плодородия, Карачун больнее всего по ним бьет. Вот и стараются. Девочек держат наособицу, говорить с чародеями особо не дают, чтоб те лишнего не сболтнули, не напугали до времени. Да и в люди не выводят. Красивые же, а ну как найдется охотник, да сманит? А в жертву только невинных.

— Глинские? — Бартенев почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Глинские?!

— Да ты дурной что ль? Оглох? — поживший чародей ругался. — Глинские! У них на воспитании Софья Петти. Она кровь от крови Рачинских, а Елена ее двоюродная бабка. У Татуриных на опеке Александра Урусова, но говорят, здоровьем хезнула, не доживет. Стало быть, отдадут Петти.

— Софью Петти? — переспросил Бартенев, не желая верить своим ушам.

— Сдурел совсем, — покачал головой Кадников. — Алёшка, ты на Совете оглох? Петти, говорю!

— Погоди, Юрий Вадимыч, — Бартенев выставил вперед ладонь. — Софья будет жертвой, а я — палачом?

— Ну... — поживший развел руками. — Да погоди ты беситься-то. Год еще впереди. Авось, до того времени перепрем на Совете. И помалкивай про Софью! Я тебе доверился, а сие большая тайна. Языком не мели направо и налево.

Бартенев вскочил, замер посреди гостиной. Он чувствовал, что должен бежать, должен немедля что-то делать, но остался стоять на месте. Алексей попытался справиться с болью, какая обожгла, постарался не завыть от безнадежности, зная, что никакие заполошные метания не помогут ему выручить Софью. На кону стояла ее жизнь, и он не мог позволить себе ошибки. И между всем этим сильно терзало понимание, что вскоре ему придется делать страшный выбор: рассказать Софье об ее участи или промолчать, чтобы не превращать последний год ее жизни в пытку и страшную муку ожидания смерти.

— Алёшка, ты чего? — Кадников с трудом поднялся с дивана. — Захворал?

— Нет, Юрий Вадимыч, — ответил Бартенев, да голоса своего не узнал.

— Видно, устал. Ну так отдохни. Пойду я, — чародей пошел к двери. — Не теряйся, пиши мне и сам приезжай. Может, за год что и произойдет. Рано еще сдаваться.

— Прощай, дядька, — Алексей поклонился и снова замер: не смог заставить себя проводить гостя. Говорить не хотел, думать не мог, унять бухающее сердце не получалось.

Бартенев пометался по гостиной, остановился возле окна и прислонился лбом к холодному стеклу. Он ждал облегчения, хотел остудиться, но прогадал: вспомнил о Софье, о вечно распахнутом ее кунтушеке, какого она не застегивала на морозе, о ее синих глазах и особенной улыбке, которая заставляла его сердце биться сильнее. Алексей переживал один из самых ужасных дней своей жизни, в которой случалось много страшного: потери, война, кровь, смерти. Но еще никогда он не чувствовал так остро своей беспомощности и отчаянной влюбленности, которая опалила его, а теперь запылала с дикой и неуемной силой. Ужас предстоящей потери Софьи сделал чувства ярче, а горе — страшнее.

— Ладно, — Бартенев собрался с силами. — Ладно, посмотрим еще кто кого. Софью не отдам. Утрутся, перетопчутся. Есть еще время, есть.

В тот миг дверь гостиной распахнулась, и внесло Семёна:

— Лексей Петрович, тут к вам... — он не договорил.

— Сгинь! — высокий мужчина отодвинул верного слугу. — Алёшка, началось!

— Никита? — Бартенев шагнул к приятелю. — Каким ветром ко мне?

— Плохим, Лёш, плохим. Шторм, вал девятый, — Никита скинул шубу на пол. — Стужа пришла. Ждали другим годом, а опередила. Мой камень-перстовик в Кинешме посинел. Теперь уж скоро...

— Куломзин, ты что несешь? — Бартенев нахмурился страшно.

— Беду несу. Уж прости, друже, — Никита обернулся к Семёну: — Горячего подай. Продрог в пути.

— Стужа... — Бартенев очень хотел закричать, разрушить дом, Кострому, но опомнился. — Никита, гостем оставайся. Мне ехать надо.

— Куда ты? — опешил Куломзин.

— Тороплюсь, — Бартенев выскочил в переднюю и крикнул: — Седлать! Шубу мне! Немедля!

— Куда ж вы в такую пору? Вечереет! Пурга! — Семён крутился возле хозяина.

— Быстро, — Алексей повел бровью и вскоре уже был в седле, глядя на Никиту, какой выскочил на крыльцо.

— Лёха, поехать с тобой? Вижу, дело у тебя горячее, — друг сделал шаг со ступеней.

— Потом, Никита, все потом, — ответил и стеганул Яшку, какой взвился и вынес за ворота.

На людной улице услыхал Бартенев окрик:

— Алексей Петрович! Погодите! — навстречу бежал человечек, в котором он признал помощника нотариуса Фокина.

— После! — Алексей отмахнулся

— Это срочно! Очень важное дело! — кричал человечек, догоняя. — Постойте!

Не догнал, поскользнулся и рухнул в снег, после еще долго шарил рукой, отыскивая письмо коричневой бумаги с сургучной печатью. Нашел, отряхнул и спрятал за пазуху.

Бартенев лишь мельком увидел сие, подхлестнул Яшку и помчался вон из Костромы к дороге, какая вела на Щелыково. Не щадил ни себя, ни коня, и в позднем вечеру, когда пурга разыгралась не на шутку, прибыл к постоялому двору Соболькова. Ехать дальше не смог: вьюжило так, что ни зги не видно.

Ночевал сидя на лавке, сжимая кулаки, стиснув зубы от злости, какая была порождением бессилия. Бартенев готовился к решительному бою, в котором его противниками стали Кутузовы. Он не думал о Карачуне, зная, что тот непременно случится, а потому не тратил сил, чтобы размышлять о неизбежном.

— Софья, только не ходи к Голубому ключику, только не ходи, — Бартенев шептал, напоминая самому себе безумца. — Не бойся, я сделаю все, что смогу. Даю слово. Ты никогда не останешься одна. Что бы не случилось, я буду рядом. Дождись меня. Не ходи к ключику!

Алексей задремал лишь под утро, но подскочил, услыхав крик во дворе. Позвал прислугу, велел седлать, а уж по пути в Щелыково задумался:

— Почему годом раньше? Отчего отец приходил во снах, будто знал, что быть мне палачом? — Бартенев гнал коня. — Ладно, чего гадать теперь. Кутузовы мне все