Я тебе верю - Нелли Осипова

– А ты думала, я тут министром работаю с большим окладом, которого хватает и на московскую квартиру, и на родителей, и на бабушку? Чего ты кочевряжишься, ты ведь уже женщина, опыт есть. Я когда приехала, девушкой была, ничего не знала, мне труднее было. Постепенно научилась, привыкла. Главное, сразу наладить хорошие отношения с сутенером…

Долго еще расписывала Сильвия все плюсы и минусы своей профессии, искренне полагая, что Юле повезло, так как у нее есть доброжелательная наставница, которая на первых порах посоветует, подскажет, что и как.

Юля молча слушала, не в силах ничего возразить, и только одна мысль молоточком стучала в голове: «Я пропала! Я пропала!»

Затем последовал второй удар: из соседней комнаты – а квартира оказалась двухкомнатной – выплыли две особы неопределенного возраста, расхристанные, с мятыми лицами, с пирсингом на всех выступающих частях головы – на носу, на губах, на ушах, их голые руки украшали наколки. Ничего более вульгарного и омерзительного невозможно было представить. Сибика стала знакомить их. Девицы оглядели Юлю с ног до головы, грубо и неостроумно попытались шутить, похватали со стола по яблоку, с хрустом вонзая в них крупные, неестественно белые зубы, и удалились, сообщив, что пойдут досыпать.

– Не обращай внимания, – успокоила Сильвия свою гостью, – они хорошие девки, просто вчера ночь была тяжелая, клиент косяком валил.

Бедная провинциалка чуть не потеряла сознание…

А вечером явился за выручкой сутенер, увидел «новенькую», обрадовался «свежему кадру» и нагло и грубо велел ей сдать ему паспорт. Юля, которая к этому времени пребывала в состоянии ступора от свалившейся на нее новости, каким-то чудом вдруг встрепенулась, взвилась и, оберегаемая чувством самосохранения, жестко заявила, что не обязана предъявлять ему паспорт, пока он сам не покажет свои документы и не убедит ее в своем праве на подобное требование.

– Чего?! – взревел он. – Раз явилась сюда, будешь подчиняться мне без всяких возражений! Поняла?

– Я просто привезла фрукты моей землячке и не собираюсь здесь оставаться, – ответила Юля, хотя понимала, что уйти она может только на улицу.

Но сутенер уже успел оценить хрупкую прелесть девушки и не хотел упускать неожиданную удачу.

– Паспорт, я сказал! – рявкнул он, больно дернув ее за руку.

– Что вы себе позволяете! – возмутилась Юля и оглянулась на Сибику, ища защиты, но та сосредоточенно листала какой-то модный журнал, с таким вниманием вглядываясь в каждую страницу, словно собиралась прямо сейчас, немедленно заказывать себе новый туалет.

– Хватит изображать недотрогу. Давай паспорт, пока я добрый.

Юля отвернулась к окну и решила не вступать с ним в пререкания.

Он набросился на нее сзади, схватил за плечи, развернул лицом к себе и больно ударил кулаком в лицо. Юля вскрикнула, опустилась на пол, закрыла лицо руками. Тогда он ударил ее ногой, схватил за блузку, приподнял, разрывая одежду в клочья, и бросил на диван. Взглянул на быстро распухающий глаз, усмехнулся:

– Да-аа… абсолютно нетоварный вид. Теперь не меньше недели будешь в простое, пока не приведешь себя в порядок, а свой убыток я компенсирую за твой счет, так и знай.

Вечером следующего дня, когда все три девицы «работали», а Юля, скорчившись, лежала на кухне в кресле, отгороженная подобием ширмы, которую Сильвия наспех соорудила из двух стульев и простыни, чтобы не смущать клиентов, нагрянула милиция…

– Бедная моя девочка… как же тебе досталось. Так ли необходимо было приезжать в Москву? – Антонина, подавленная рассказом Юли, растерялась, не зная, как утешить ее.

И тогда последовала вторая часть повествования, которая на самом деле была первой: о Нику большом, об их любви, о гибели его, о Нику маленьком и маме, которая осталась без работы.

Юла плакала, повторяя вслух те самые слова, что возникли в голове, когда она поняла, куда ее занесло:

– Я пропала… я пропала…

Антонина Ивановна взяла себя в руки и с привычной собранностью и решительностью наметила последовательность действий, выполнение которых считала необходимым.

– Прежде всего забудь это слово, потому что в нашем доме пропасть может только пластинка, которую второпях или по невнимательности сунули не на свое место. Мы с Алешей тебе пропасть не дадим, можешь не сомневаться. Сейчас самое главное – успокоить маму. Вот телефон, звони ей немедленно, а я пока пойду в свою комнату, чтобы не мешать тебе.

– Но… я не знаю, как сказать ей… как объяснить…

– Очень просто – скажешь, что устроилась с жильем, а работу будешь искать сама, потому что у твоей Сливы нет никаких связей, вернее, есть, даже очень много, только совсем не тех, которые тебе нужны. Вот и все. Очень просто.

– Я никогда не врала маме, мы с ней очень близки… ну, как подруги. Она обязательно спросит, как я устроилась с жильем без денег.

– Не понимаю, где тут вранье. Что подруга не может тебе помочь с работой – правда, что ты нашла, где жить – тоже правда, а что касается оплаты, то расскажешь маме о старушке, которая нуждается в твоих заботах. И это тоже будет правдой, потому что ты мне очень нужна.

– Я вам, правда, нужна? – неуверенно спросила Юля и снова заплакала.

– Вот это уже перебор, – заметила Антонина, сама еле сдерживая слезы. – Звони. Когда закончишь разговор, позови меня, – и она поднялась со своего места, тяжелее, чем обычно, опираясь на палку. Уже в дверях оглянулась: – Да, не забудь продиктовать маме наш телефон.

Когда переговоры с Ольгой закончились, Юля робко спросила:

– Антонина Ивановна, может, мне сделать компресс на глаз?

– Не вздумай учить ученого, я этого не люблю. Никаких компрессов, достаточно вчерашнего. А сейчас бери-ка стул и отправляйся на двадцать минут на балкон.

– На балкон? Зачем?

– Аэрация, аэрация и еще раз аэрация!

– Что это? – растерялась Юля.

– Так всегда говорил мой муж, профессор, академик и все такое, но главное – врач от Бога. А если подробнее, то слово это исходно греческое – aer, то есть воздух. Лечение воздухом, проветриванием, обдуванием, называй как хочешь. Пара дней – и все вернется в прежнее состояние.

– Так просто? – удивилась Юля.

– Просто, когда знаешь, но сначала надо открыть метод, потом доказать, что ты прав и предъявить вылеченных тобой пациентов. Иван Егорович вылечил таким образом многих больных с тяжелыми ожогами, с незаживающими язвами и любил при этом приговаривать: «Аэрация, аэрация и еще раз аэрация!» Этому когда-то научил его доктор, к которому он попал после ранения на фронте.

Юля сидела на балконе, а тем временем Антонина Ивановна медленно убирала со стола остатки завтрака, посуду, скатерть. Она любила накрывать на стол, но ей совсем не нравилось восстанавливать после трапезы исходный порядок. В прежние годы у них постоянно жила домработница, но вскоре после смерти Ивана Егоровича с ней пришлось расстаться: плата за подобные услуги в Москве постоянно росла, состоятельных охотников пригласить толковую помощницу за любые «у. е» прибавилось, и Антонина Ивановна не считала возможным удерживать у себя работницу, хотя за многие годы они не только привыкли друг к другу, но и сроднились. Кроме того, она решила, что надо как-то занять себя не только чтением книг и музыкой, но еще и физическими действиями. Поэтому попробует делать все сама, да и хозяйство теперь невелико – только Алешенька, к тому же он уходил рано и возвращался только к ужину, а иногда оставался у матери на два-три дня. Она терпеть не могла заниматься ежедневной гимнастикой, как это делал всю свою жизнь муж и постоянно уговаривал ее присоединиться к нему. Антонина была непреклонна в своем нежелании жить в заранее заданном ритме. «По-моему, если насиловать свою натуру, ломать характер, чтобы подчинить его какому-то расписанию, то никакого проку не добьешься. Ты – другое дело, тебе надо быть в постоянной форме, чтобы выдерживать часовые стояния за операционным столом». «А ты разве не стоишь столько же часов за своим столом с инструментами?» – удивлялся Иван Егорович. Она чисто по-женски, без каких-либо объяснений всякий раз отвечала: «Я – совсем другое дело». «Убедительный аргумент», – смеясь заключал он. И уже вдогонку она добавляла: «Тебя в клинику и обратно возят на машине, а я хожу пешком и, кстати, получаю от этого еще и удовольствие».