Куплю любовницу для мужа - Евгения Халь

— Что за на…? — успел выкрикнуть Гордей, схватив со стула брюки.

И в этот момент дверь, не выдержав напора снаружи, качнулась, слетела с петель и с грохотом рухнула внутрь номера.

Анастасия

Сказать легче, чем сделать. Бодро соврав Гордею, что у меня тоже свидание, я долго стояла под теплым душем. Потом набросила любимый шелковый халатик — черный, в огромных подсолнухах и с ярко-желтыми манжетами, сделанными из меховых подсолнухов поменьше. Взяла коробку вишни в шоколаде и забралась в постель. Можно позвонить Максу и куда-нибудь пойти, но не хочется. Хочется забиться в тихий теплый угол, включить хороший старый фильм, где все любят друг друга, долго страдают, но все заканчивается хорошо, и всласть поплакать, вспоминая былое счастье.

Щелкаю пультом от телевизора, висящего на стене напротив кровати, переключая каналы. На одном из них фрагмент старого документального фильма. Печальный человек с мудрыми глазами и загадочной фамилией Окуджава выводит тихим проникновенным голосом:

Все веселы,

И все женаты,

И все поют стихи Булата

Шоколад становится комом в горле. Все веселы и все женаты. Мы с Гордеем веселы и женаты. И никаких любовниц. И все просто и ясно. Мы друг у друга есть. Слезы ручьем текут из глаз. Забиваюсь под одеяло и разрешаю себе расслабиться. Дома никого нет, поэтому не нужно плакать в ванной, включив воду, как плачут обычно сильные женщины. Можно громко выть в голос, некрасиво разевая рот, не боясь выглядеть уродиной. Подушка намокает от слез. Бросаю ее на ковер и беру подушку Гордея. Обнимаю ее, вдыхая его запах. А где-то сейчас его обнимает другая женщина. И я знаю, как ее зовут и как она выглядит.

Почему я не могу его просто разлюбить? А лучше возненавидеть? Тогда все было бы проще. Я бы не боялась развода. Я бы дралась за имущество, чтобы построить счастливое будущее для Белки. Я бы смогла жить без него, если бы сердце так не рвалось на части. Если бы душа так не прикипела к нему. Если бы мое тело так не привыкло к его рукам!

Одеяло душит меня жаром, но одновременно тело сотрясается в ознобе. Сбрасываю одеяло и шепчу, подняв глаза к потолку:

— Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы я его разлюбила! Прошу тебя! Пожалуйста!

Бог, как обычно, молчит. В изнеможении скатываюсь с кровати на ковер, сворачиваюсь калачиком и затихаю в позе эмбриона. Вот так немного легче. Когда занимаешь меньше места в этом страшном мире, где каждую минуту кто-то втыкает в сердце нож. Где близкие и родные вдруг становятся чужими. Спи, Настя, спи! Свернись калачиком, замри и не двигайся, и тогда черная полоса горя пройдёт стороной, как гроза. Главное: не дышать, чтобы в тебя не ударила молния. Движение — вот что притягивает молнию. А если ты тихо лежишь, то тебя не заметят. Спи, Настя, спи!

Забываюсь тревожным беспокойным сном. Мне снится Гордей. А вместе с ним Тата. Они о чем-то спорят, почему-то стоя возле нашей входной двери. Вот Гордей открывает ключом дверь и заходит в дом. Тата на цыпочках пробирается за ним и нерешительно топчется в холле. Голоса звучат громче. Нет, это не сон! Встаю и бегу к лестнице, ведущей вниз. Замираю, прислушиваясь. Так и есть! Они оба в доме, в кухне. Да что здесь происходит? Бегу вниз и врываюсь в кухню. Так и есть. Враг у ворот! Тата сидит на круглом диванчике за столом, в уголке, поджав ноги под себя. При виде меня она испуганно втягивает голову в плечи. Гордей замирает с чайником в руках.