Аргентинец - Эльвира Барякина

Обед был накрыт на троих. Любочка расправила на коленях салфетку.

— Ты кого-то ждешь? — спросила она отца.

Антон Эмильевич хитро взглянул на часы:

— Сейчас-сейчас!

В прихожей запрыгали медные колокольчики.

— Это он!

Антон Эмильевич вскочил и через минуту ввел в столовую… обыкновенного солдата.

— Вот он, мой «уникальный случай»! — воскликнул он. — Осип Другов… как вас по батюшке?

— Петрович, — пробасил солдат.

Любочка осторожно протянула ему ладонь и тот крепко стиснул ее крупной, шершавой рукой:

— Рад знакомству.

Осип был высок и широк в плечах. На вид ему было чуть за тридцать, но усы и волосы уже поседели.

Больше всего Любочку изумило то, что он не стеснялся, хотя явно впервые попал в приличный дом. Он вертел в руках столовые приборы, спрашивал, что для чего нужно, оглядывал отцовские сокровища с любопытством мальчишки, приведенного в ювелирный магазин: да, красиво, но раз трогать нельзя, то и бог с ними.

У него было очень полнокровное лицо и синие глаза с желтоватыми белками в красных прожилках; когда он тянулся за хлебом, на его бурой от загара шее расправлялись нетронутые солнцем светлые морщины.

— Товарищ Другов в своем роде герой, — произнес Антон Эмильевич. — Он был одним из зачинщиков бунта в шестьдесят втором полку. Вылечившихся после ранений солдат насильно сажали на поезда, чтобы отправить на фронт, а Осип Петрович с коллегами отбил их у конвоя.

Отец старался говорить с иронией, но Любочке слышались в его голосе непривычные заискивающие нотки. Он ухаживал за Осипом:

— Вы кушайте, пожалуйста, не забывайте. Чудесная форель, только сегодня привезли с Мызы.

Но Осип не замечал его усилий.

— Несправедливо это — гнать нас на бойню, когда в тылах отсиживаются те, за кого папенька с маменькой заплатили, — рассказывал он Любочке, устремив на нее ясный прямой взгляд. — Я сразу в газету пошел, чтобы врагов трудового народа как следует пропесочили. Там с вашим батей и познакомились.

Любочка сидела, вжавшись в спинку стула, всем телом чувствуя взволнованное напряжение отца и спокойный, уверенный напор гостя, который не был ни развязным, ни наглым, а просто ощущал себя вправе делать и говорить то, что хочет.

— Папа взял у вас интервью? — спросила она, натуженно улыбаясь.

— Ну, поговорили… Я ему: так и так, кровь за вас проливал, имею два ранения и контузию. Давайте помогайте. А не будете писать о народных нуждах, мы вас реквизируем.