Мой личный шеф - Надежда Мельникова

Все потому, что я привёл сюда друга не просто так. Вышел в обеденный перерыв на улицу и увидел, как Родион ведет её прямо сюда и тут же позвонил приятелю. Позвал на обед и мучаюсь, глядя на то, что она, оказывается, помирилась со своим мужиком и теперь у них один поднос на двоих. Первое время я думал, что она блефует, зная, чего я хочу. Но нет, вот он, Родион, живой-здоровый, с допуском к телу… А она наверняка догадалась, почему я припёрся обедать именно сюда, и всё это лишь тешит её самолюбие.

— Я с Владиславой всё, — говорю другу, а сам гляжу на них исподлобья.

Запускаю ложку в борщ и пытаюсь не думать о том, как они помирились.

Но всё равно эмоции берут верх надо мной, и я сгибаю прибор пополам.

— В смысле?! Кто в здравом уме бросает супермодель?

— Я, — хриплю густым баритоном и запускаю кривую ложку в суп.

Вот что надо делать в таких случаях?! Спрашиваю сам себя.

Стать ей другом? Ведь это тот самый главный смазочный материал, который облегчает проникновение в голову дамы. Только не надо было тогда руки распускать. Поздновато имитировать друга, когда силой запустил язык ей в рот.

Действовать на контрасте?

Только мы с Родионом такие разные, что можно картинки для детского сада делать с примером противоположностей. Ну вот что мне, трусы снять и его заставить, чтобы контраст для Виолетты стал более очевидным?

— Марат, я в шоке просто! Вот мне уже ничего нельзя, и то я пытаюсь. А у тебя все дороги открыты, и ты бросаешь баб, с которыми можно творить чудеса? Радоваться жизни?

Опять не слышу его. Смотрю на Виолетту. Родион сидит ко мне спиной. Я — к ней лицом. Только вот она так активно улыбается, хохочет и ест, что из-за пульсирующей в крови ревности мне хочется закатать обоих в бетон.

Я не могу себе простить! Без меня росла дочь! Мой, возможно, единственный ребёнок!

Не могу забыть того, что посмел отпустить её, что бросил её тогда. И сейчас, когда мои чувства воскресли и бродят вокруг, как герои американского телесериала в жанре постапокалипсиса, я готов просто выть от боли.

Если бы у неё остались чувства, она бы хоть раз взглянула на меня. Ей было бы неловко. Но ей как будто действительно весело. Она же знает, что я пришел сюда ради неё. Но она смеется.

Как там было у придурковатого психолога, которого я, вместо того чтобы спать, читал вчера всю ночь? «Вам ничего не светит, если… она встречает в штыки любую вашу инициативу: отказывается от подарков, отклоняет приглашения и так далее».

А ведь всё совпадает.

От этого хочется метнуться к унитазу.

К моему удивлению, на меня смотрит совсем не Виолетта, у которой скоро рот порвется — так сильно она улыбается. На меня оглядывается Родион. Он оборачивается, зыркает, встаёт, идет мимо, берёт три куска хлеба и по пути обратно таращится уже просто неприлично.

Я тоже пялюсь, сев вполоборота. Внимательно за ним наблюдаю. Чувствую себя малолеткой, школотой, пацаном, который впервые влюбился.

— В общем, верни назад Владиславу, приглашай на шашлык её подружек и не дури мне голову. С кем мне теперь душу отводить? Я, конечно, не собирался изменять жене — так, полюбоваться, — беседует сам с собой приятель.

Он сейчас не в тему. Как инородный элемент.

Мы с Родионом конкретно так переглядываемся. Я крошу хлеб в борщ и мысленно убиваю мужика моей женщины.

А он тем временем равняется с нашим столиком и вдруг смело так наклоняется прямо ко мне:

— С вашей стороны очень некрасиво так себя вести. Возвращайтесь в школу, Марат Русланович, и оставьте нас в покое! — говорит это — и бегом обратно за стол.

А я и так уже на грани. Потому что в голове только одно: если они помирились, то он к ней прикасался. Трогал её!

Меня, как и любое хищное животное, раздражает каждое его движение. А я и так на взводе. И поэтому мельтешение этого осла перед глазами воспринимается мной как угроза.

Он возвращается к Виолетте и своему обеду, а я, наоборот, бросаю кривую ложку и борщ, подрываюсь и иду за ним.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Марат, ты куда?! — опять потусторонний друг, на него сейчас вообще по фигу.

Я иду туда, куда надо.

— Вы мне что-то сказали, Родион Дмитриевич? — точно так же наклоняюсь к нему и рычу в ухо.

Зол! Не в себе! Я сейчас ему зубы готов пересчитать! Наконец-то Виолетта соизволит взглянуть мне в глаза.

А я продолжаю через губу беседовать с Родионом, который храбро так мне отвечает:

— Я попросил вас оставить нас с Виолеттой в покое. Вы свой шанс упустили. Назад дороги нет. Я усыновлю вашу дочь и женюсь на вашей бывшей женщине.

Ну всё! Он труп! И плевать мне, что тут куча моих подчинённых! Буду полы в коррекционной школе-интернате мыть — плевать.

— Ты что там бурчишь, тощий?

Некрасиво. Тупо. По-детски! Но меня просто разрывает. Усыновит он мою дочь! Женится он на моей женщине! Дегенерат в брюках.

— Мы все понимаем, зачем вы, Марат Русланович, сюда пришли! Но у вас нет шансов! Примите как должное!

— Я сюда пришёл, как и вы, — пообедать! Но вы сами ко мне полезли и…

И тут в разговор встревает Виолетта:

— Фу, Марат Русланович! Замри! Нельзя! — фривольно откидывается она на спинку стула и откровенно смеётся надо мной.

Команду даёт, как бездомному псу.

Смотрю на неё и понимаю, что такого унижения никогда в жизни ещё не испытывал. Я у её ног, а она действительно хочет, чтобы я ушёл. Она с этим Родионом пришла пообедать, и он, увидев меня, просто приревновал и борется за свою женщину. Чего не сделал я семь лет назад. И Виола на самом деле желает, чтобы я ушёл.

Скорей всего, в графе «отец» у моей дочери стоит прочерк, а отчество записано по имени отца Виолетты. И нет у меня на неё никаких прав. У меня вообще нет никаких прав.

И сейчас жалким выгляжу я, а не Родион. Стою в полном ступоре, чувствую, как пересыхает рот и губы. А ещё нудит сердце.