Елена - Гоар Карлосовна Маркосян-Каспер

руин? Сильнее пожар – крупнее пепелище? Дикость, да, но иначе не было б и троянской войны. А значит, и Гомера. Впрочем, здесь возникали другие сюжеты, и Елене довелось выслушать от своих пациенток немало историй, например, такую, с банальным (не по армянским меркам, конечно) началом: познакомилась с мужиком, встречались, через какое-то время обнаружилась беременность, решили пожениться, подали заявление в загс, назначили срок ожидания – два месяца, стали готовиться к свадьбе, купили ему костюм импортный, ей платье белое (хорошо еще не фату с флердоранжем)… И с оригинальной концовкой.

– За неделю до свадьбы прихожу я домой, комнату я тогда снимала, а он у матери жил, мать, конечно, против была…

– Почему против?

– Так ведь эстонцы они, а я русская, против, видеть не хотела, потому костюм, тот, что на свадьбу, у меня висел, прихожу, открываю шкаф, вижу, нет костюма. Звоню. Ты забрал? Я, говорит. Ты чего, спрашиваю, что тебе в голову-то вдруг стукнуло? Раздумал, говорит, жениться. И бац трубку. Ну я туда-сюда, еду к нему на работу, подкараулила, вижу, идет с какой-то уродиной, подхожу, он ее оставил, отводит меня в сторону и говорит: не буду я на тебе жениться, я вот на ней женюсь, машину она мне купить обещала, ты же мне машину не купишь, а она обещала. Представляете, доктор, что со мной сделалось? Я-то на пятом месяце уже. Никуда не денешься, пришлось рожать.

В этом месте потрясенная Елена разахалась, слушала вполуха рассказ о «страшной мести»…

– Сына родила и решила, не нужен тебе сын, пеняй на себя, вырастила так, что ни одного эстонского слова не знает…

И чуть не пропустила классический хэппи-энд.

– Девять лет сыну стукнуло, и вдруг является он ко мне и говорит: давай, Клава, поженимся, все-таки сын у нас. Не сладилось у него с той-то, вот и явился.

– А машину она ему купила? – поинтересовалась Елена.

– Купила какую-то старую развалину. А вот детей не было. Ну он и надумал. А я еще целый год его водила, решала. А потом согласилась, ребенок все же. Живем теперь. И по-русски говорим. Сын-то так и не выучил эстонский.

– Это же плохо, – сказала Елена озабоченно. – Без эстонского теперь сложно.

– Без эстонского теперь никуда, – скорбно согласилась Клава. – Но кто ж тогда знал. Знала б – в эстонский садик отдала б. А теперь школу кончает, паспорт эстонский, а с языком худо. И куда его пристроить, непонятно. Да вы, доктор, и сами знаете…

Елена только кивнула. Да, это она и сама знала. Тогда, по приезде, она заглянула в первый же кооператив, вывеска которого попалась ей на глаза, и главврач, худой хмурый татарин, выслушав длинную повесть о ее специализациях, усовершенствованиях, врачебной, научной и прочей деятельности, сказал, что возьмет ее с удовольствием, вот только надо сперва получить в минздраве лицензию. И ничего не подозревавшая о грядущих великих испытаниях Елена наивно потопала прямиком в министерство здравоохранения, где подала документы в лицензионную комиссию в счастливой уверенности, что все это, как выразился коварный татарин, лишь пустая формальность. Комиссия встретила ее с холодным неодобрением, при первых звуках русской речи шесть или семь пар бровей согласованно поползли к переносице, и Елене было немедленно объявлено, что практиковать в Эстонии, не владея эстонским языком, никак невозможно. Елена возразила на это, что потому и решила заняться частной практикой, к частнику-то ходят по собственному выбору и желанию, и коль скоро эстонцев она с достаточным уважением к их национальному статусу принять не может, так пусть у нее лечатся русские. В ответ ей было с достоинством указано, что нельзя лишать кого-либо возможности пользоваться ее услугами. Ущемлять законные права коренного населения. Fiat justitia, pereat mundus[19], подумала Елена и обещала в отчаяньи выучить эстонский язык.

– Когда выучите, тогда и приходите, – был сакраментальный ответ.

– Но язык за день не выучишь, – возразила Елена, – дайте мне лицензию условно, на год или два, не могу же я не работать, жить как-то надо.

– Это ваши проблемы, – последовало резюме, и Елене сразу расхотелось учить эстонский. Ей немедленно пришел на память эпизод на стоянке такси, который она честно старалась забыть, и ей показалось, что невысказанная рекомендация убраться в свои горы повисла в воздухе.

– Вы слишком чувствительны, – сообщила ей вечером свекровь, у нее появилась свекровь, ибо Олев жил с матерью, вежливой и сдержанной дамой шестидесяти семи лет, – и вообще они правы, без эстонского языка в Эстонии делать нечего. К тому же общеизвестно, что на юге все дипломы покупаются. Нет, конечно, я не имею в виду лично вас, – поспешила она поправиться, заметив, что Елена дернулась, словно ее стукнуло током, – но в целом…

– Не знаю, как в целом, но в частности наш институт считался одним из лучших в Союзе, – отпарировала Елена, – а вот о Тартуском факультете я, простите, ничего не слышала.

Свекровь ответила ледяным взглядом, Тартуский университет это было святое, но продолжать дискуссию не стала, смолчала и Елена, а Олев, по счастью, при этом объяснении не присутствовал, по счастью, ибо в любом споре он становился на сторону Елены, что ее и радовало и смущало несказанно, ей было неловко оказываться причиной конфликтов между матерью и единственным сыном, хотя в отличие от армянской матери-бабушки, которая к шестидесяти семи годам неизбежно сосредотачивает все свои помыслы на сыне и внуках, эстонская свекровушка отнюдь не замыкала себя в узко-семейном кругу. У нее имелась масса подружек, с которыми она почти круглосуточно общалась по телефону, обсуждая как нарождавшихся или уже утвердившихся на белом свете и быстро-быстро набиравших вес политических лидеров, в основном, республиканских, так и начавшие меняться цены в магазинах, она ходила с приятельницами в кафе подымить за чашкой кофе крепкой сигаретой местного производства и полакомиться пирожными, не утруждая себя домашней выпечкой, посещала кинотеатры и выставки, словом, вела светский образ жизни. Впрочем, этот образ жизни распространялся и на домашний быт, свекровь частенько принимала гостей, с которыми просиживала часами у себя в комнате за той же чашкой кофе и ленивой беседой, не проявляя особого интереса к хозяйству и совершенно пренебрегая кулинарией, правда, мыла посуду после обеда, а иногда и чистила картошку до. Но не всегда, чаще картошка передоверялась Олеву, а любознательная маман смотрела тем временем какой-нибудь чемпионат по лыжному спорту и за обедом сообщала сыну и невестке, как распределились медали. Первое время Елена порывалась освободить мужа от кухонной повинности, но потом передумала, тем более, что картошка в Эстонии была отвратительная, в Армении такую на