Прирожденный грешник - Кэтрин Уилтчер

— Не так давно. С тобой я учусь заново.

— Насколько сильно ты меня сейчас ненавидишь? — Спрашиваю я пару минут спустя.

— Заставь меня кончить снова, и я скажу тебе. При этих словах она приподнимает бедра, наполняясь мной настолько, что я не могу сказать, где заканчивается она и начинаюсь я.

Мы объединяемся, и это потрясающе — гребаный сплав похоти, одержимости и всего, что есть в нас совершенного несовершенства.

Ее спина выгибается дугой.

Мой разум пьян.

Оказывается, она не так уж сильно меня ненавидит.

Она ненавидит меня еще меньше, когда, лежа в изнеможении, завернувшись в простыни, я даю ей свой нож и приказываю вырезать букву "Л" у меня на груди.

Моя клятва на крови, как я и обещал.

Две буквы.

Две жизни.

Два сердца, которые отказываются биться из-за войны, которая так старается дать им определение.

Глава восемнадцатая

Лола

Пока мой прекрасный похититель спал, я оделась в темноте и выложила нашу правду на грязный кусок туалетной бумаги мотеля.

Теперь, стоя у кровати и сжимая записку в руке, я вся в пятнах, как белая простыня, прикрывающая недавно заклейменную грудь Сэма. Непролитые слезы обжигают мне глаза, когда я протягиваю руку и легким, как перышко, касанием провожу по темно-красной букве Л, проступающей сквозь дешевую ткань.

— Мой, — шепчу я, повторяя его предыдущее заявление.

Он не отвечает. Эти напряженные глаза остаются закрытыми, когда я провожу рукой от его груди к лицу. Он слишком потерян в глубинах сна, чтобы знать, что должно произойти. Чтобы понять, почему я должна пройти через то, что собираюсь сделать.

Это не вопреки ему. Это для него.

Он попросил меня подарить ему ночь, и я это сделала. Я дала ему это и даже больше. Я отдала ему себя — тело и душу.

И сердце.

И независимо от того, поверит он в это, когда проснется, или нет, я уже посвятила ему все свои завтрашние планы. Все до единого. Но за неповиновение всегда приходится платить, и за наше неповиновение я должна заплатить одна.

Для меня.

Для него.

Для мира.

И за шанс на счастье для каждого из нас.

Я бы хотела попрощаться с ним, но я знаю, что он просто попытается остановить меня. Он бы сказал, что мы могли бы просто продолжать ехать. Подальше от Нью-Джерси. Подальше от Мексики. Подальше от привязанностей и ответственности, связывающих нас с обоими.

Но этого никогда не будет достаточно.

В глубине души мы оба знаем, что тебе не обогнать Валентина Карреру или Данте Сантьяго. В конце концов, нас бы нашли, и в зависимости от того, кто доберется туда первым, один из нас ответил бы своей жизнью.

Так жить нельзя.

Однако я ухожу отсюда более уверенная, чем приехала. Благодаря Сэму я больше не боюсь того, кто я есть. Ослабив меня, он укрепил меня.

Благодаря ему я обрела свой голос.

Кроме того, если я чему-то и научился, находясь в Америке, так это тому, что когда что-то преграждает тебе путь, ты не пытаешься пробежать через это…

Ты найдешь способ обойти это.

Борясь с эмоциями, угрожающими вырваться на поверхность, я опускаю взгляд на бумагу в своей руке, молча перечитывая слова в последний раз.

Те, что я украла у него и превратила в судьбу, которую должна выносить в одиночку.

Когда мышь сбивается с пути, ее наказывают. Медленно и мучительно, пока она не обретает свободу. Когда это время приходит, охота начинается. Поймай меня, и я твоя навсегда.

Нежно поцеловав на прощание, я кладу заплаканную записку на тумбочку и закрываю за собой дверь, возвращаясь к цепям, которые он разбил.

* * *

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря, что не знаешь, где он?

Я заставляю себя не вздрагивать под свинцовой тяжестью убийственного взгляда моего отца. Он расхаживает по всей длине моей квартиры, а Санти уравновешивает это действие, маршируя своей тяжелой походкой в противоположном направлении.

Они похожи на два пинболла, отскакивающих от электрического забора.

Если бы пинболлы могли сравнять с землей целый город одним взглядом.

Валентин Каррера — один из двух самых страшных людей в мире. Смотреть ему в глаза с ложью на устах ужасно. Мой отец любит меня, но у него также есть власть запереть меня вдали от цивилизации.

И от Сэма.

— Только то, что я сказала, — спокойно отвечаю я, скручивая пальцы в крендель. — Я не знаю, папа, куда Сэм пошел после моего побега. Сейчас он может быть в любой точке мира.

Надеюсь, я права, и он останется там, пока эта буря не утихнет.

При этих словах мой брат замолкает, его взгляд сужается, когда он обращает свои обвиняющие глаза в мою сторону. — И он просто позволил тебе сбежать? Просто так?

— Ага, — говорю я.

— Ты хочешь, чтобы мы поверили, что гребаный Сэм Сандерс пошел на все, чтобы содрать с тебя шкуру, только для того, чтобы решить, что ты не стоишь того, чтобы тратить на тебя бензин?

Я свирепо смотрю на него в ответ. — Ты говоришь так, будто у него был выбор.

Он приподнимает темную изогнутую бровь. — Разве нет?

— Нет! Я не какая-нибудь идиотка из колледжа, которая не может выбраться из бумажного пакета, Санти! Я продолжаю пытаться сказать тебе, что… Скрещивая руки на груди, я глубже зарываюсь в кожаные подушки своего дивана, добавляя себе под нос: — Ты просто отказываешься слушать.

— Cielito, ты должна понять, ты бесценна для нас. Если бы с тобой что-нибудь случилось… Голос моего отца замолкает, он не в состоянии одновременно выразить свой страх и сдержать ярость.

Глубокая любовь в его глазах борется с той, что заперта в моем сердце. Та, о которой я никогда не смогу говорить, рискуя потерять ее навсегда.

Я ненавижу лгать им. Двое мужчин, проводящих руками по своим темным волосам, небрежно откидывающих свои любимые прически, зачесанные назад, и при этом изнашивающих мой деревянный пол, всегда были моими героями. Мои темные рыцари.

Но теперь есть еще один.

И его безопасность важнее моей лояльности.

— Я знаю, папа, — тихо говорю я. — И я прошу прощения за беспокойство, которое я причинила Санти, и я прошу прощения за то, что так сильно беспокоила тебя, что тебе пришлось прилететь сюда, и…

— Ты ничего не сделал, cielito. В очередной раз Сантьяго осмелились ступить на священную землю. Ни один мужчина не причинит вреда