Царствуй во мне - Наталья Ратобор

– Они намешали – а мы расхлебаем, с прибытком для себя. Дело будет, вот увидишь. Все приисковики поклон за ходатайство отдадут.

3 марта большинством голосов петицию приняли. 6 марта администрация сообщила, что готова ее рассмотреть, но работы должны быть немедленно возобновлены – в противном случае всех ждут увольнения. Настрадавшиеся рабочие не верили обещаниям и были непреклонны.

Владельцы прииска и местная жандармерия перепугались. Ночью 4 апреля ротмистр Трещенков распорядился об арестах, что и было незамедлительно исполнено. Но рабочие прииска своих не бросали.

* * *

– Спокойно, не напирай. Организованней – и давайте без гвалта.

– Макарий Климентьич, топчешь ноги, как медведь, нельзя ли побережней.

– Прокопий, выйди прочь из колонны! Пьяных не берем.

– Я токмо выпивши!

– И где назюзюкался, ухарь? Ведь мы винные лавки позакрывали от греха подальше.

– Дуня, не вяжись с мужиками, женщины тут не к месту.

– Я с мужем!

– Да пусть идет, жалко нам что ли. Дунь, вставай сюда!

Ворсистою гусеницей трехтысячная колонна манифестантов поползла к Надеждинскому прииску. Золотодобытчики несли письменное ходатайство об освобождении тех представителей Стачечного Комитета, что подавали экономическую петицию об улучшении условий труда и были арестованы.

– А ну как нас всех поувольняют? Куда потом податься?

– Хуже не будет!

– Хвост не поджимай!

– Сто раз говорено: решили ведь, что выступаем разом. Всех не уволят.

– Михалыч, хорошо тебе: ты из Сибири – а нам, если что, в Россию вертаться! На дорогу полжалованья изведем.

– Труса не празднуй! Бодрей вперед смотрим, товарищи!

– Что там на пригорке? Зачем солдаты? Войска вызвали?

– Та не-е-е, это прокурора охранять, вчера пожаловал.

– Пусть посмотрит на наши страдания.

– Не на наши страдания приехал смотреть, а преступниками нас объявить!

– Ребят, вроде ружья у них?

– А как солдату быть без ружья? Когда у них по уставу положено.

– Да ведь ихние ружья стрелять умеют.

– В своих не станут, мы ж не япошки какие.

– А пятый год забыл?

– Известно, тогда царь заводил наказал!

Смущаясь и робея, люди, однако, продолжали движение, не веря в худшее. Залпы прозвучали неожиданно. Будто подкошенная трава, упали Роман-босяк, Василий-путиловец, увалень Макарий Климентьич с женой Евдокией и еще более сотни ходатаев. Стонали на земле раненые. Визжа, брызнули в стороны женщины. Колонна смешалась и, обратившись перепуганной толпой, отхлынула прочь.

Так погиб старший сын путиловца Николая Чернышова. И не воскресили его ни государственная и думская комиссии, осудившие злодеяние; ни разжалование ротмистра Трещенкова, отдавшего пагубный приказ. Ни фактическая остановка местной золотодобычи. Почти всех рабочих уволили, а новых набрать не сумели: весной дурная слава приисков прокатилась по всей России. Но Государю доложили о случившемся только в мае, когда не стало возможности укрывать злосчастие – во всех газетах звонили о трагедии, свершившейся «по вине преступного режима».

* * *

Взвод поручика Емельянова, давнего разлучника семейной пары Шевцовых, стоял караулом на приисках. Бориса Афанасьевича давным-давно с позором уволили из гвардии за образ жизни, порочащий мундир: стали известны его отношения с Лерой. Переведенный в Сибирь, он потерял и любовь, и карьеру. Барьер до штабс-капитана казался непреодолимым – так и ходил в звании, из которого его ровесники давно выросли.

В конце марта взвод Емельянова отправили на Ленские золотые прииски усилить полицию округа и жандармов. Хотя военные и не имели прямого отношения к ведомству внутренних дел, специальным запросом их откомандировали на охрану заместителя губернского прокурора, что прибыл расследовать выступления забастовщиков.

В Надеждинском приисковом поселке солдаты развели было костры, да помешала команда срочно занять возвышенность и расположиться цепью: вестовой сообщил, что движется огромная колонна бунтующих. Неужто восстание? Поручику сделалось страшно настолько, что зубы сами собой принялись отбивать плясовую.

На ум пришли пушкинские песни о Стеньке Разине. Растянувшись чуть ли не на версту, колонна приближалась к строю. Поручик заставил себя взбодриться: «Не посрамлю!» В сумятице мыслей он и сам теперь не сумел бы разъяснить: кого и что он, собственно, не посрамит. Но в ту страшную минуту он был уверен в своей правоте, как и десятки его солдат. Они были все заодно против грозящей им опасности, будто один человек.

Колонна подползала, словно норовя истребить, поглотить их – последний оплот законной власти в этой необъятной, мерзлой пустыне. Жандармский ротмистр Трещенков отдал своим подчиненным приказ стрелять. Прозвенел в морозном воздухе и сорвавшийся на дискант голосишко господина поручика:

– Боевыми… Пли!

Все остальное происходило, точно в кошмаре. Падали черные шахматные фигуры, махали в их сторону руками, грозились, проклинали; захлебываясь диким криком, валились следующие ряды; винные пятна окрасили снег. А Емельянов все командовал без остановки, точно бездушный механизм:

– Заряжай! Целься! Пли!

Бесконечно долго длилось это трагическое действо – так отпечаталось в воспаленном воображении офицера.

Толпу разогнали, но господин поручик все никак не мог унять крупную дрожь, даже говорить не мог: язык бился о зубы. Словно почивший и покинувший тело, видел себя со стороны – докладывавшим о выполнении команды, с трудом разлепляя искусанные губы. Он видел опомнившихся подавленных солдат; выпученные от страха, с огромными зрачками, глаза прокурорского работника; груды жутких останков на смятом, грязном снегу… Все это было шире Вселенной и страшнее смерти – и не умещалось в обыденном сознании.

Вернувшись в тот же день в квартиру на постое, Емельянов с размаху бросился на кровать: его не переставая трясло и тошнило. По-бабьи подвывая, поручик рвал на волосатой груди гимнастерку:

– Никогда больше! Никогда… Никогда!

Его неприкаянная жизнь обернулась настоящей драмой.

* * *

– Ксентий! На Ленских неладно, как бы с твоим брательником чего не случилось. – Мастер смены подошел к Чернышову. – Не приходило известий?

– Не кликайте беду, Петр Алексеевич. Все обойдется. При всем уважении, простите.

А из города уже бежал сосед:

– Ксенофонта домой зовут! Пришло письмо из Петербурга – Мария Арсеньевна плачут. И за Александром Николаевичем тоже на фабрику послали.

Дома царила томительная тишина, время от времени прерываемая женскими причитаниями.

– Теть Маня – что? Неужели?

Ответа не требовалось: и так все было понятно.

Парень уронил кудлатую голову на руки и зарыдал. На столе лежало письмо младшей сестренки:

«Дорогие Александр Николаевич и Мария Арсеньевна, а также братец Ксеня.

Скрепя сердце, посылаю Вам недобрую весть: наш брат Василий Николаевич погиб в начале апреля сего года на Ленских приисках. Тело забрать не было возможности, похоронили на месте, Машенька ездила. Она пока писать не может: больна после поездки. Надеюсь, даст Бог, отойдет: ей ведь на должность в аптеке возвращаться. Работу страшно потерять в наше время. Если так случится, брошу учебу и пойду в медсестры. Не пропадем, не