Он тебя видит - Элизабет Нокс

— Наполни меня, — задыхается она. — Пометь изнутри.

Эти слова добивают меня.

Я вхожу до предела в последний раз, член пульсирует, когда я кончаю, горячие струи наполняют её лоно, вытекают наружу, окружая нас. Продолжаю двигаться, продлевая экстаз, пока мы оба не теряем силы, сплетясь в единое целое.

Притягиваю её к своей груди, не вынимая член, губами касаюсь её уха.

— Теперь ты моя. Полностью.

Она кивает, поворачивается, чтобы нежно поцеловать меня, несмотря на хаос вокруг.

— Твоя. Во всей этой тьме.

Потом мы лежим на кожаном диване, который я перенёс в библиотеку в прошлом году. Её тело прижато к моему, кожа всё ещё пылает, дыхание прерывисто.

Она чертит узоры на моей груди. Какие-то буквы. Она пишет слова на моей коже.

— Что ты пишешь?

— «Мой», — просто отвечает она. — Если я твоя, то и ты мой.

— Я твой с того момента, как прочёл твою первую книгу. С того мгновения, как распознал родственную душу, скрывающуюся за вымыслом.

Она ненадолго замолкает.

— Расскажи мне о них. О твоих родителях.

Я напрягаюсь, но её рука продолжает успокаивающе двигаться на моей коже.

— Они усыновили нас, когда мне было тринадцать, а Джульетте — одиннадцать. Все считали их святыми, богатая пара, взявшая к себе проблемных приёмных детей.

— Но они не были святыми.

— Они были монстрами в человеческих масках. Ричард любил контроль. Патриция любила наблюдать. У них были очень чёткие представления о дисциплине, о том, как научить нас быть благодарными за их щедрость.

— Они причиняли тебе боль.

— Они пытались сломать нас. Это разные вещи, — я прижимаю её ближе. — Джульетта была младше, слабее. Я сделал так, чтобы их внимание в основном доставалось мне. Лучше мне, чем ей.

— Как они умерли?

— Утечка угарного газа. Трагическая случайность. Все окна были плотно закрыты, не было шанса спастись, когда всё началось, — мой голос звучит ровно, без эмоций. — Я был в школе. Джульетта — у подруги. Идеальное алиби.

Она не спрашивает, была ли это действительно случайность.

Она знает.

Так же, как знает о Рое и остальных.

И всё равно она здесь — обнажённая в моих объятиях. Она выбрала меня.

— Еще кое-что, — говорит она. — Расскажи мне о Ребекке Харрисон.

Я удивлён, что она знает это имя.

— Джульетта рассказала?

— Она предупредила, что ты… интенсивный. Что Ребекка уехала из города из-за тебя.

— Ребекка уехала, потому что я показал ей, кем на самом деле был её парень. Дэвид Риз любил причинять боль женщинам, но был достаточно хитёр, чтобы всё выглядело по согласию. Ребекка не верила мне, пока я не показал ей видео с другими девушками. С девушками без сознания.

— Ты убил его.

— Автомобильная авария. Тормозные шланги на старых машинах так ненадёжны, — я глажу её по волосам. — Ребекка не смогла смириться с тем, что я сделал для неё. Она была благодарна и напугана. Поэтому я отпустил её.

— А меня ты не отпустишь.

— Нет. Потому что ты не напугана. И не благодарна. Ты соучастница, — я приподнимаю её подбородок, заставляя посмотреть на меня. — Ты знаешь, кто я, и выбираешь остаться. Значит, ты моя навсегда.

— «Навсегда» — это долго.

— Недостаточно долго.

Звук снаружи заставляет нас обоих замереть. Шум двигателя, становится ближе.

Я подхожу к окну, стараясь оставаться незамеченным.

Патрульная машина шерифа.

— Это мой отец, — говорит Селеста, торопливо натягивая одежду. — Как он…

— Твоя машина. Он, должно быть, искал тебя и увидел её здесь, — я быстро одеваюсь, просчитывая варианты. — Он один. Это хорошо.

— Хорошо? Он приехал тебя арестовать!

— Он приехал найти тебя. Это разные вещи, — я протягиваю ей куртку. — Выходи через заднюю дверь. Обойди вокруг к своей машине. Скажи, что гуляла, хотела подышать, заблудилась в темноте.

— Он не поведется.

— Поведется, лишь бы не верить, что ты была здесь со мной.

Она страстно, отчаянно целует меня.

— Это не конец.

— Нет. Это только начало.

Она выскальзывает через заднюю дверь, в этот момент в доме раздаётся стук.

Выжидаю тридцать секунд, затем открываю дверь, стараясь выглядеть так, будто только проснулся.

— Шериф. Уже поздно.

— Локвуд, — его рука лежит на оружии. — Моя дочь здесь?

— Ваша дочь? — я моргаю, изображая недоумение. — С чего бы ей быть здесь?

— Её машина припаркована дальше по дороге.

— Многие паркуются там, чтобы пойти в поход. Это начало тропы очень популярно.

Он пытается заглянуть в дом мимо меня.

— Не будешь возражать, если я осмотрюсь?

— У вас есть ордер?

Его челюсть напрягается.

— Нет.

— Тогда да, я возражаю, — прислоняюсь к дверному косяку. — Но если вы беспокоитесь о Селесте, вам стоит проверить тропы. В темноте легко заблудиться.

Он долго смотрит на меня, и я вижу, как он просчитывает варианты: странное поведение дочери, то, как она защищала меня.

Наконец он произносит:

— Держись от неё подальше.

— Или что? Вы защитите её так же, как защищали всех тех женщин от Джейка?

Кровь отливает от его лица.

— Что ты сказал?

— Я сказал «спокойной ночи», шериф.

Я закрываю дверь у него перед носом и слушаю, как он стоит там целую минуту, прежде чем уходит. В окно я вижу, как он находит Селесту у её машины, она идеально играет роль заблудившейся прогульщицы. Он обнимает её, облегчение читается в каждом движении его тела.

Но через его плечо она оглядывается на мой дом. Даже отсюда я вижу обещание в её глазах.

Она вернётся.

И в следующий раз не уйдёт.

ГЛАВА 10

Селеста

Слова льются из-под моих пальцев, как кровь из открытой раны. Тёмные, необходимые, неудержимые.

За три дня я написала сорок страниц, это лучшая работа за всю мою карьеру. Каждая фраза искренняя, которая рождается лишь из личного опыта.

Моя героиня больше не притворяется, что понимает тьму: она стала ею. Она не боится своего преследователя — она жаждет его. Она не хочет, чтобы её спасли — она хочет, чтобы её поглотили.

Потому что я уже поглощена.

Три ночи назад в библиотеке Каина, среди доказательств провалов моего отца и первых изданий книг о прекрасной жестокости, я отдалась убийце.

И я сделаю это снова. Сделаю.

Сегодня ночью. Если он примет меня.

Сцена, которую я пишу, самая откровенная из всех, что я когда-либо пыталась создать:

«Она наблюдала за его работой с увлечением ученика, созерцающего мастера. Каждый разрез был продуман, артистичен. Он писал кровью, сочинял симфонию криков. А она, его