Злой дьявол - Сиенна Кросс

Город вокруг нас внезапно замолкает, если не считать прерывистого дыхания между нами. В моих руках она — маленькая, ужасная исповедь. Я держу ее и чувствую, как ее дрожь замедляется, а затем дыхание выравнивается. Часть меня хочет задать тысячу ужасных вопросов: Почему ты не сказала мне? Почему ты не убила меня? Но слова только сорвут свежие раны.

Все, что я могу, — попытаться быть рядом так, как никогда раньше.

— Я никогда не должен был уходить, — шепчу я наконец, признание, идущее из самой глубины. — Я был трусом. Я бросил тебя, когда должен был остаться. Я думал, что поступаю правильно. Я думал... Я думал, что защищаю тебя. От этого.

Она смеется один раз, но в этом нет юмора.

— Защищал меня, — бормочет она. — Оставив меня с секретом, ребенком и ни с чем? Исчезнув, когда я нуждалась в тебе больше всего?

Правда этого обрушивается на меня сильнее любого кулака. Мои руки дрожат на ее руках.

— Я знаю. Я знаю, Кэт. Прости. Я... — Мой голос ломается. Я не могу вернуть годы. Я не могу зашить пустоту. Не словами. Не каким-либо обещанием сейчас.

Она смотрит на меня, голубые глаза опухшие, и на мгновение вспыхивает старая вызывающая искра. Все еще острая и опасная.

— Ты хоть представляешь, сколько раз я думала о том, чтобы убить тебя?

Повисает секунда тишины.

— Думаешь, это что-то бы исправило? — добавляет она.

— Нет, — отвечаю я. — Я больше ничего не знаю.

Еще один бесконечный миг тишины.

— Но я точно знаю, что не могу позволить Куинланам использовать тебя. Ты намного больше, чем их палач, чем их оружие мести.

Ее рука впивается в мою рубашку, как коготь, а все остальное в ней, все ее лицо, открывается. Я вижу это сейчас, не только ярость, но и сырую, кровоточащую боль. Она стала инструментом, настроенным на чужое насилие, и сегодня ночью струна рвется.

Она отталкивает меня, вытирает лицо тыльной стороной ладони и встает.

— Ты не можешь это исправить, Маттео. Ты не можешь просто появиться и ожидать, что я упаду в твои объятия в минуту слабости и магическим образом прощу тебя.

Я бы не ожидал меньшего. Тем не менее, я тянусь к ней, потому что альтернатива — пустота, а я к этому не готов.

Она отталкивает мою руку, сильнее, чем раньше.

— Не трогай меня. — Ее голос тихий, но яростный.

Я повинуюсь. Я отступаю, руки подняты, будто сдаюсь воспоминанию. Смятение и боль кружатся во мне, уродливый коктейль, который на вкус как провал.

Она выпрямляется, вытирает последнюю слезу со щеки, и на одну яростную, вызывающую секунду она — вся таже женщина, которую я любил. Храбрая, яростная, еще не сломленная.

— Иди, — рявкает она, голос хриплый. — Возвращайся к своей идеальной жизни. Возвращайся к своему кузену, своему клубу и своим новостям о ребенке.

Слово «ребенок» жжет сильнее любого удара. Имя Рори было лезвием; теперь это приговор. Моя грудь сжимается. Какая-то глупая часть меня хотела, чтобы это закончилось пониманием. Чем бы мы ни стали дальше, я думал, может, боль будет достаточно честной для этого.

Вместо этого она сует маску мне в руку, поворачивается на каблуках и уходит в ночь с грацией, которая пьяна от ярости.

Я стою на улице с маской в ладони и дюжиной разрушенных воспоминаний, каскадом сыплющихся, как битое стекло. В конце концов, она тоже выскальзывает из моих пальцев и падает рядом с пистолетом. Она лежит холодная на асфальте, где упала, бесполезная теперь для всего, кроме улик. Мое сердце — сырая, пустая вещь, и все, что я могу сделать, это крикнуть:

— Катриона.

Она не оглядывается. Не для меня. Не для человека, которому когда-то доверяла. Не для мальчика, который ушел. Моя Кэт исчезает в темноте, и звук ее шагов — единственное, за чем я могу последовать.

ГЛАВА 15

ЛИЧНАЯ ВЕНДЕТТА

Маттео

Але появляется из ниоткуда. Его ботинки грохочут по асфальту, тяжелые, как гром. Один взгляд на его лицо — и весь остальной мир сужается до тона его дыхания. Он держит пистолет так, будто уже решил, кто умрет сегодня ночью.

— Маттео! — рявкает он, одно слово — одновременно и приказ, и обвинение.

Черт.

— Где эта pezzo di merda9? Она ушла? — Его глаза дико обшаривают переулок позади меня.

— Где Рори? — отвечаю я вопросом. — Она в порядке?

Он кивает, губы сжаты в мрачную линию.

— Она с фельдшерами.

— Тогда забудь пока о стрелке, пойдем к твоей жене. — Мне нужно убраться к черту из этого переулка, подальше от воспоминаний, которые грозят разорвать меня на части.

Как только мы оказываемся на другой стороне улицы, Але расталкивает кучку людей в форме и падает на колени рядом с Рори. Его пальцы все еще ощупывают ее тело, проверяя на наличие крови, которой я не вижу.

Только тогда я думаю проверить свою собственную рану. Она почти не кровоточит, куртка приняла на себя основную часть пули.

Улица в смятении. Носилки уже выкатили, фельдшеры работают со спокойствием, от которого у меня зудит кожа. Рори бледна, но в сознании, сжимает пальцы моего кузена, пока он стоит рядом с ней на коленях. Эта проклятая вина снова выползает на поверхность. Она могла умереть из-за меня... она могла потерять их ребенка из-за меня.

И все же я здесь, молчу и защищаю ее.

Медики говорят клиническими, отрывистыми фразами.

— Пулевого ранения нет, — говорит один.

— Жизненные показатели стабильны, — вторит другой.

С каждым подтверждением из меня вырывается вздох облегчения.

— Так какого хрена случилось? — рычит Але, на мгновение отвлекаясь от жены, чтобы уставиться на меня.

— Она ушла. — Ложь по вкусу лучше, чем правда, когда он просит именно мою правду. Это мелочь, но она дает мне секунду.

— Давайте доставим ее для наблюдения. — Другой голос. — У нее может быть сотрясение.

— Я в порядке, Але, правда. — Рори смотрит на мужа, и она внезапно выглядит такой хрупкой, огненная рыжеволосая девушка, ставшая частью нашей семьи, исчезла, сменившись кем-то мягким и испуганным.

— Абсолютно нет. — Он качает головой, мотая ей взад-вперед. — Ты едешь в больницу, и мы убедимся, что с ребенком все в полном порядке.

Она кивает, неохотно, и снова начинается суета, когда фельдшеры осторожно поднимают ее и фиксируют носилки.

Схватив