Распускающийся можжевельник - Кери Лэйк

Закрывая дверь, я ахаю, обнаружив, что там стоит Шестой, и яйцо выпадает у меня из рук.

Шестой подхватывает его, прежде чем он падает на пол, и я вздыхаю с облегчением, когда он возвращает его мне.

— Спасибо, — говорю я с улыбкой.

При этих словах его плечи подергиваются, как будто что-то проходит сквозь него, и он опускает взгляд, шаркая через комнату к одному из кухонных стульев, на который и падает.

Возможно, смущен?

— Сиди тихо. Я принесу тебе что-нибудь поесть. Я достаю из буфета стакан и наливаю ему немного дынного сока, ставя его перед ним. Через несколько секунд он проглатывает его, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Еще? Спрашиваю я, поднимая наполовину полный кувшин.

Он придерживает стакан, когда я снова наполняю его, и на этот раз пьет медленнее.

Электрические конфорки плиты светятся темно-красным, и я ставлю сковороду на самую большую из четырех, позволяя керамике нагреться, прежде чем разбить в нее яйцо. Он хрустит и поджаривается, пока я нарезаю хлеб, который испекла вчера, и намазываю джемом три ломтика — два для него, один для себя.

Я нагреваю чайник с водой на другой конфорке и готовлю две чашки, насыпая засохший кофе в бумажную воронку. В Солене растет несколько растений калифорнийской облепихи, а из семян внутри ягод получается отличный кофе. На мой взгляд, гораздо лучше, чем из корня цикория. Это из прошлогоднего урожая, и в шкафах его все еще в изобилии.

Как только яйцо приготовилось, я перекладываю его на тарелку рядом с хлебом и обращаю внимание на свистящий чайник, который дает мне знать, что вода закипела. Я заливаю кофе горячей водой, впитывая аромат, и делаю то же самое для второй чашки.

Шестой допивает остатки дынного сока, пока я ставлю кофе и завтрак для него, затем беру хлеб и кофе для себя, садясь напротив него. С тем же восхищением, что и раньше, я наблюдаю, как он поглощает еду, как он отказывается от посуды, которую я ему подаю, и использует свои пальцы.

Выдувая пар из кофе, я подношу чашку ко рту и прихлебываю горячую жидкость, которая согревает мою грудь, пока она скользит к моему пустому желудку. Маленькие кусочки хлеба впитывают кофе, заполняя пустоту у меня в животе. Мне придется собрать дополнительную еду для Шестого, если он собирается остаться ненадолго, потому что одного ломтика хлеба мне не хватит до ужина каждый день. Не с утра, полного домашних дел в промежутках.

Шестой подносит кружку с кофе к губам и делает глоток.

Чашка выпадает из его ладоней, сотрясая стол, когда она отскакивает к нему на колени, прежде чем со звоном упасть на пол.

— О, Боже мой! Ставлю чашку, бегу к раковине за полотенцем, смачиваю его прохладной водой и бросаюсь к нему.

Он не двигается.

Даже не вздрагивает, в то время как обжигающая жидкость просачивается на его футболку и брюки для отдыха.

Я ощупываю промокшую ткань пальцем и, почувствовав жжение на коже, отстраняюсь и стряхиваю жгучий ожог.

Шестой вообще не двигается.

— Разве это не больно?

Сначала он качает головой, но затем, увидев, должно быть, недоверчивый взгляд на моем лице, кивает.

Размазав немного кофе, я беру его за локоть, чтобы он следовал за мной обратно вверх по лестнице, в ванную. Включив душ, я выбрасываю струю прохладной воды, и я помогаю ему снять футболку, на которой остались остатки кофе.

Он понимает мой намек и снимает штаны, бросая их передо мной.

Мои глаза расширяются при виде его члена, торчащего из бедер. Я конечно видела мужские гениталии раньше, во многих книгах по медицине и искусству в папином кабинете. За исключением того, что Шестой более одарен, чем любой из мужчин на этих фотографиях, и мне приходится заставлять себя не пялиться на него.

Прочищая горло, я перевожу взгляд на красные рубцы на его бедрах, где кофе ошпарил его. Раздраженные участки припухшей кожи выглядят так, как будто они уже начали покрываться волдырями, и я веду его в прохладный душ, чтобы вымыть это место.

Как будто совершенно не чувствуя боли, он подставляет руку под струящийся кран, набирает воду в сомкнутые ладони и брызгает себе в лицо. Он снова набирает воду, выплескивая ее на себя. И еще раз. Он делает это в четвертый раз, как будто полностью очарован.

Мне трудно сосредоточиться на его ожогах, когда это, кажется, его не беспокоит, и мой взгляд возвращается к промежности между его бедер.

Я чувствую себя нелепой девочкой-подростком из-за того, что так пялюсь на него, но ничего не могу с собой поделать. Вид его, мокрого и обнаженного, даже с его многочисленными шрамами, оказывает странное воздействие на мое тело, и я чувствую покалывание между бедрами, которое умоляет меня сжать их вместе.

Он мужчина-юноша с пенисом взрослого мужчины, атрибутом, который мое тело находит необъяснимо возбуждающим. Вены под его кожей проводят моим языком по задней поверхности зубов, скользя там по бороздкам.

Остановись.

Я зажмуриваю глаза и дважды моргаю, чтобы отвлечь свой взгляд от того, что монополизировало мои мысли.

Дочь врача во мне снова берет верх, когда я хватаю мочалку, лежащую в корзинке под раковиной, и протягиваю ее ему через щель в двери душа. Когда я закрываю дверь, он сначала прикладывает тряпку к руке, оттирая грязь, все еще прилипшую к его коже, и я качаю головой, снова расширяя дверь.

— Начни с раны. Ты же не хочешь, чтобы в нее попала грязь, иначе заразишься — инструктирую я, замечая что моя рубашка промокла от случайных брызг воды.

Шестой протирает рубцы на его бедре, и я с ужасом наблюдаю, как кожа краснеет, оставляя болезненные полосы поперек ран.

— Остановись! Боже мой, подожди. Ты… не такой сильно. Я не могу решить, что больше беспокоит, то как он вел себя так грубо, или то, что он казалось вообще этого не чувствовал.

Втирая лавандовое мыло в ткань, образуя пену которую я осторожно наношу на его бедро и мягкими, деликатными круговыми движениями, почти не касаясь его, очищаю рану. Вода пропитывает ковер у меня под ногами и футболку, оставляя тонкий слой влаги на моем лице.

Шестой стоит совершенно неподвижно в душе, пока я мою его, и я осмеливаюсь бросить быстрый взгляд направо, замечаю что его член стал больше чем раньше, изгибаясь вверх к пупку.