Откупное дитя - Юля Тихая

Дохожу и до города, и Чигирь на него пыхтит: мол, мелкий совсем, — а меня оглушает, сколько в этом городе всего. Собираются туда люди со всей округи, набиваются в каждую койку по двое, на улице вонь, по всем тряпкам клопы прыгают. Городок при мастерских, и там в цеха по холоду нагоняют народ работать за бесценок.

Я спрашиваю на воротах, не нужна ли в городе ведьма. Но в городе уже есть ведьма, да не одна, а целых две, и ещё ведун, и ещё несколько знахарей, и все они в город приезжают каждый год, и их здесь уже знают.

Тут и грач, наконец, начинает переживать. Я прошусь к знахарям в помощницы, к каждому по очереди, и едва уворачиваюсь от ведьминого сглаза. Чигирь заглядывает в окошки, достаёт где-то карту, послушивает за местными. А ночуем мы с ним в просвете под крышей, свернувшись комком под кожухом.

В мастерских ткут, шьют и вышивают, по много часов не разгибая спины. И я почти решаю, что это не такая плохая работа для зимы, когда Чигирь возвращается откуда-то такой довольный, что только клюв не светится.

— Собирайся, балда, — велит он мне. — Пяток дней грязюку надо помесить, зато зимовать будешь, как королевишна!

И роняет мне на колени плотный свиток с сургучной печатью, а на нём подписано вензелями:

из крепости при Синем Бору,

приглашение к ведуну или ведьме…

✾ ✾ ✾

Синий Бор на самом деле никакой не синий, а еловый, только хвоя тех ёлок светлая-светлая, точно инеем припорошенная. В самом Бору и в округе разбросано несколько десятков мелких поселений, в каждом по пять-семь дворов. Расставлены они тесенько, дороги с высоты выглядят паутинкой, а сквозь равнину величаво течёт ленивая река.

Крепость стоит на высоком берегу чуть в стороне от Бора, в самом центре усеянной полями, домами и дорогами местности. Тёмная и угловатая, она нависает над речной переправой пристрастным надсмотрщиком: сцепила на толстой башне загребущие руки-рвы, свесила крючковатый нос моста на цепях, косится глазами-бойницами.

Выстроена крепость из дерева, поверх обмазана глиной и обожжена. Такие крепости бывают в самых разных местах, их ставят среди селений, чтобы в случае нападения жителям было, где укрыться и как оборонять переправу. Некоторые из них вырастают потом в города, а некоторые так и остаются неприветливыми укреплениями, пустыми и гулкими по мирному времени.

Крепость при Синем Бору скучает без дела уже лет так тридцать, потому что ближайшего врага отогнали из этих мест на много вёрст, но стоит — так сказал Чигирь — «на государевой дотации». Это значит, что государь даёт на крепость какие-то деньги, а крепость должна жить так, как ей сказано. А сказано крепости, что в ней круглый год должен жить ведун или волхв, умеющий разжигать чарованное пламя.

Ведун в крепости жил, один и тот же много лет, вот только этой осенью помер. Тогда крепостной глава отправил в город весточку-приглашение, и кто-нибудь из городских наверняка с радостью отправился бы зимовать к Синему Бору, если бы грач не спёр письмо прямо с голубятни.

Радоваться воровству и тем более чужой смерти стыдно, но я всё равно немного радуюсь. Потому что город мне не понравился, а в крепости вряд ли может быть тоскливее и серее, чем в городе. Так что все пять дней дороги я учусь обращаться с волховским огнём.

Это сложная задачка, много труднее всего того, чему Чигирь учил меня раньше. Силам, объясняет он, больше другого нравится быть невидимыми, потому и удаются проще всего те ритуалы, результат которых нельзя наблюдать глазами. Силы дышат, силы пахнут, от них встают дыбом все волоски на теле, но глаза силам не по вкусу.

Каждый вечер в пути я разжигаю сперва обычный костёр, для тепла и от редкого осеннего комарья, а затем складываю пальцы так и эдак, кручу знаки, говорю слова. Но сложнее всего здесь найти в воздухе рассеянную нитку-силу, намотать её на пальцы и разорвать, чтобы свет с той стороны выглянул на эту.

Получается у меня только на четвёртый день, когда я совсем отчаиваюсь. А Чигирь так этому радуется, как будто я саму Недолю победила.

На склоне перед крепостью я поправляю одежду, чтобы выглядеть поважнее. Но всё это зря: дорогу здесь развезло грязью так, что никак нельзя подняться и не угваздаться.

То, что издали казалось мне крепостным рвом, оказывается узким руслом реки: крепость стоит не на холме, а на острове, прикрывая собой столбы с натянутыми между ними верёвками, вдоль которой медленно ползёт через русло широкая плоская лодка. Склон укреплён где камнем, где брёвнами, а через самое узкое место перекинут длинный мост. Сейчас он спущен, а прямо за ним меня встречает юнец.

— Кто такая будете? — очень серьёзно спрашивает он.

Местный стражник ещё совсем пацан, усы не проклюнулись. На нём простые портки и кольчуга слишком большого размера.

Я представляюсь, отдаю ему свиток и потом ещё довольно долго жду, пока мальчишка бегает за кем-то из взрослых, оставив на это время ворота без всякого присмотра.

Потом хлопают двери, любопытные лица выглядывают в окна, и я как-то очень быстро знакомлюсь со всеми жителями крепости.

Главный здесь — Руфуш, прямой как палка хромой мужик, которого уважительно зовут воеводой. Никакого войска в крепости не стоит, но Руфуш всю свою жизнь провёл на ратной службе, пока не оказался здесь. Руфуш весь седой, с неопрятной кудрявой бородой, говорит громко и резко, меня разглядывает недовольно и грохочет:

— А чего, мужики поперевелись все?

Я развожу руками и обещаю, что в деле ведьма ничуть не хуже ведуна. Руфуш как будто вовсе не слушает и объясняет сам себе:

— А мужиков в Ижнирске много полегло…

— Ижнирск? — шёпотом переспрашиваю я у Чигиря.

И он шепчет мне недоумённо:

— Да это давным-давно было.

Своей семьи воевода не нажил, ни жены, ни детей. В крепость вслед за ним переехала сестра, вполне ещё бойкая тётка в мешковатом платье, пухлая, с чёрно-белой головой. Её зовут Жегода, а её мужа, краснолицего и снулого, Ладар.

У них двое сыновей, оба женатые, на них двоих в сумме детей то ли восемь, то ли девять. Старший из них и стоял на воротах и как раз получил от воеводы затрещину, что оставил мост без присмотра. Ещё в крепости приживалкой ходит сиротка Лесана, девица