Я тебе не ровня - Лариса Шубникова

Шумской стоял среди мертвяков и молчал. Токмо с мечей текло красное, тягучее. Дёмка сунулся к другу, намерился по шелому треснуть, чтоб в разум ввести — бывало такое с ратниками — но понял, не надо ему. Все видит и понимает. Но подошел все равно, хоть слово молвить. Уж рядом был, когда увидел глаза Андрея! Те раскрылись на всю ширь, брови взметнулись, и вслед за этим Дёмку снесло наземь от мощного удара в плечо!

Сам Андрюха остался стоять, но качнулся, начал оседать. Пал на колено, на меч оперся и с жуткой улыбкой молвил.

— Дёмка…хорошо-то как…Теперь тут не болит, — и треснул себя кулаком в грудь.

Из-под доспеха, аккурат в боку, торчала стрела. Лучника-то на месте Еська Сокол развалил от уха до брюха. Аж взревел от злости за Шумского!

А Дёмка, подскочил с земли и обнял друга. Ить от смерти спас! На себя принял! Еще не известно, куда бы стрела угодила, прилети она в него, Демьяна.

Ратники на плечах снесли Шумского подале от места сшибки. Кликнули обозного старшину*, тот рассупонил доспех Андрея.

— Выживет, нето. Боюхо цело. Токмо жилы рассекло маненько, — стрелу переломил, велел калить железку на огне.

Ратники костерок запалили — теперь-то можно — раскалили меч и подали. Стрелу дернули и тут же прижгли. Паленым мясом занесло почитай на всю округу, а Андрей только зубами скрипнул — ни стона, ни гримасы больной. Вот так Гарм…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Шумского дотягали до подводы, уложили в душистое сено, а уж потом принялись за тяжкий, муторный труд. Мертвых снести, раненых подлатать, уложить. Так и вошкались до утра. Вздохнули малое время, а потом и отправились на встречу с воеводским отрядом.

Дёмка улегся рядом с Шумским в подводе, плечом к плечу. Андрей лежал смирно, в небо смотрел и молчал. А Демьян…

— Вот что, Андрей, спрошу еще токмо раз и более не стану. Чего у тебя? Знать хочу не из праздного интереса, а с того, что ты друг мне, брат, считай. Сколь вместе уж воюем? Никогда ты меня не подводил, спину-то прикрывал. Да и в жизни не раз выручал. А я что? Тварина бездушная? — повернулся и на Шумского глянул. — Братка…кто тебя так? Ить дурной стал. Думал, не увижу?

То ли голос Дёмкин, то ли совсем худо стало, но Андрей вздохнул, подтянулся на руках, присел в телеге-то. Морду малёхо сморщил — видать, рана тревожила.

— Арина, — вот и все, что молвил.

А Дёмке большего и не надобно. Вмиг разумел! Сам поди знал, как это по славнице простой печалиться.

— И что она?

— Ничего она! — вызверился было Андрей, но тут же плечми поник. — Дёмка, присушила намертво… Дышать перестал. Не знал, что так-то бывает.

И поведал чубатому братке обо всем: о Буяне-Хряпе, о крупчатом хлебе, о щене, о ладанке и об Аришкиных горьких, обидных словах.

Дёмка слушал молчком, да диву давался. Раз — что все под его носом, а он ни сном, ни духом! Два — что Гарма-то так пришибло. Три — вот не могла Аринка так-то… Хучь бей, хучь режь, а слова-то совсем не ее. Не такая она девка…

Пхнул в рот травину, пожевал, задумался и улегся на спину. Шумской замолк, вроде как выдохнул.

— Андрюх, ты пузо давай береги. А остальное…порешаем, — спиной повернулся к Шумскому и улегся в телеге, начал думки перемещать туда-сюда, измысливать.

С головным отрядом перехлестнулись уже на другой день. Шумской-то уж ходил, хоть и кривил морду свою бесноватую. Дёмка об Арине более не напоминал другу — к чему?

Пока грузились, пока посылали смену охранным, что остались стеречь ляшские ладьи, еще день миновал. А там уж и тронулись по домам. Мертвых везли, раненых. Обычнее дело опосля похода. Ну и золотца-рухляди взяли богато, а стало быть тоже надо доставить с бережением.

Уж когда подъезжали к Берестово, Дёмка высказал Андрею — тот уж и верхами шел, заживало на нем, как на псе. Одно слово — Гарм.

— Братка, я к тебе наведаюсь другим днем-то. Бражку ставь. — Тот кивнул безучастно, стараясь не глядеть в сторону берестовской крепостицы.

Выкриком заставил ратных своих поворачивать в Савиново и утёк первым.

Берестовские своих встречали по уряду: выстроились бабы, дети, старики вдоль дороги, ждали. Демьян первой увидел мать, за ней Машка-сестрица топталась, улыбалась, глядя на живых отца и братцев. Усмотрел Наталку, ожил весь, но улыбку с лица стер. И Аринку приметил. Стояла позади всех, тоненькая, как тростинка! Эва как…Видать тоже не радовалась жить-то. Вона, глаза по плошке, лик бледный. Даже коса блестит не так, как всегда.

Уж после бани пошли Дёмка с Фаддеем в бабьи хоромы. И не нечему тут дивиться! Опосля похода воину надобно душой отмякнуть, понять, ради кого и чего он кровь-то ворогам пускал, души отнимал. А кто ж, кроме женщины может такое дать? Вот то-то же.

Мать, Маша… Кинулись, обняли, щебетали обо всем, кроме рати. Дом-то родной, люди близкие, да дорогие. Вот за что ратились-то!

Дёмка слушал мать, а сам думал о Шумском. Вот ему сейчас каково, а? Один там, в богатых хоромах, а слова теплого сказать некому. Думал, думал и придумал, чёрт чубатый!

Вечером надел рубаху чистую, накинул кафтан поверх плеч — тепло, нето — и отправился к Аришке. Шел, травину жевал. Шапка на макушку заломлена, чуб богатый торчит, а рожа постная.

От ворот узрел рыжую — сидела на скамье у хоромцев, близ нее вился подросший щеня, игрался с палкой какой-то. Ариша руки уронила на колени, будто застыла, заиндевела. А как Дёмку увидела, подскочила.

— Здрав будь, боярич! — кинулась встречать.

Дёмка ухмыльнулся, смекитил — ждет вестей о Шумском, и тут же мысль родилась!

— Аринка, как ты тут, рыжая?

— Все хорошо, Дёма. Своим порядком идет. Как ты-то? Не ранен?

Дёмка подошел к скамье, уселся, спиной привалился к стенке и морду такую изобразил, будто тоска его взяла, аж не вздохнуть. Аринка присела рядышком и смотрит. А глаза-то огромные, печальные…

— Я-то хорошо, Ариш. Токмо вот Андрюха… — и глазами погрустнел, шельмец. — Ранило его, ох как! Вот не знаю, что там с ним. Может уже…

Договорить не успел и обомлел! Аринка белая сделалась, будто смерть! Вскочила, заметалась и бросилась к воротам-то. Насилу поймал за подол и остановил.