Предатель. После развода - Арина Арская

— Мне кажется, что ты зря так переживала. Вон как ее вырубило. Ей у меня понравилось.

Смотрю на бывшего мужа и ничего не отвечаю. Может, мне действительно сейчас просто уйти и оставить Афинку на него. Он же отец. Чего я так боюсь?

— Фис, ты только не нагнетай, — на переносице Германа появляется глубокий излом недовольства. — Я ее отец, и я с ней справлюсь.

— Я знаю, — тихо отвечаю я.

Герман удивленно вскидывает бровь. Он ожидал не такого ответа.

— Слушай, — убираю волосы за уши. — Я в курсе того, что к Диане заглядывала Аня.

Я жду, что он помрачнеет, напряжется и скажет, что Аня совсем берега попутала и зря полезла к его новой любви.

— Да, Диана мне сказала, что встретилась с Аней.

— Что именно сказала? — скрещиваю руки на груди. — У них получился довольно странный разговор…

— А с нашей Аней бывает как-то иначе? — приподнимает бровь.

Я молчу. Он понял, что сказал? Он себя вообще услышал?

Нашей Аней?

Нашей?

Или это я ослышалась, и у меня слуховые галлюцинации? Аня была нашей, когда мы были в браке. Когда Герман был вхож в нашу семью, а сейчас он никаким боком к ней не относится.

Однако он все еще считает Аню нашей?

— Герман… — у меня сердце в груди бьется яростным молоточком. — Ты… сказал… Ты слышал, что ты сказал?

Глава 34. Ты поменял парфюм?

Герман молчит.

Довольно долго. Около минуты. Видимо, “наша Аня” вышла на автомате, и он не очень этому рад.

“Наша Аня” из его уст значит то, что он еще считает частью нашей семьи. Пусть и подсознательно.

И, наверное, он скучал и скучает по нашим громким сборищам на выходных, шутливым ссорам, глупым шуткам и крикам со смехом.

Или я выдаю желаемое за действительное?

Сердце, кажется, сейчас на новом ударе разойдется на лоскуты.

— Да, — наконец, отвечает Герман, и взгляда не отводит. — Я сказал нашей. Я ей сказки рассказывал, Фиса. И когда это вредная шестилетка у нас оставалась ночевать, я укладывал ее спать. Есть причины так оговориться. И еще, — наклоняется и щурится, — я прекрасно осознаю, что Аня не может быть в меня влюблена.

Почему я подумала, что Герман поверит словам Дианы, что Аня влюбилась в мужа старшей сестры?

Он ведь действительно с ней много нянчился, когда она приходила к нам. Сначала сказки, а потом и уроки делал, когда она подросла.

Например, пока он менял Борьке памперсы, внимательно слушал, как Аня ему с выражением читала странички из букваря.

— Я объяснил Диане, что у Ани ко мне не может быть влюбленности, как к мужчине, — Герман опять слишком близко. Я вижу тонкие капилляры в уголках его глаз. — И если она приходила, то только из-за желания защитить сестру, к которой она очень привязана.

А ведь Аня еще сказала Диане, что Герман любит меня.

Он об этом скажет? Или умолчит?

Хотя какая разница? У нас все в прошлом. Я должна это принять. Должна перешагнуть и идти дальше, но как же это сложно.

— Я сказала Ане, что это было глупо, — отзываюсь едва слышно, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — И что я подобное не одобряю.

— И она послушала тебя? — вопросительно и с легкой насмешкой изгибает бровь.

— Она… — делаю паузу и решаю быть честной с бывшим мужем, — слушай, Диана ее напугала. Вот.

Опять молчание.

Герман приподнимает бровь выше, изображая недоумение.

— Ее напугало заявление, что она влюбилась в тебя, — пожимаю плечами.

Я могу, конечно, еще сказать, что, по мнению Ани, Диана — хитрая тварь, которая жрет младенцев ночами, чтобы ее волосы были шелковистыми и гладкими, но, пожалуй, промолчу.

— Ну, раз она напугалась, — Герман хмыкает, — то у нее больше не будет желания выслеживать Диану, как маньячка.

Я хочу подробностей из разговора Германа и Дианы. Плакалась ли она ему, что коварная Аня чуть не напала на нее и кидалась угрозами?

Приукрасила ли она ситуацию невменяемостью Аньки, чтобы Герман пожалел ее и бросился на ее защиту.

Но Герман ведь ничего не скажет.

— Короче, Анька, возможно, была резкой, — немного приподнимаю подбородок, — но думаю, что больше такой ситуации не повторится. Но, — торопливо добавляю, — извиняться она не будет.

— Это в стиле Ани.

— А ты бы хотел, чтобы она извинилась перед Дианой? — с вызовом спрашиваю я.

Герман не торопится отвечать. Лишь едва прищуривается, а я на вдохе улавливаю его новый парфюм. Через древесно-мускусные нотки пробивается цедра апельсина.

Надо обрывать наш зрительный контакт и ретироваться, потому что между мной и Германом явно растет напряжение.

Его зрачки расширяются.

Сглатывает, и кадык медленно перекатывается под кожей.

— Ты поменял парфюм…

Господи!

Зачем я это сказала вслух?!

Я готова отрезать себе язык.

Чувствую, как мои щеки заливает румянец злости и смущения. Блин! Блин! Блин!

На меня обрушивается дикая паника, и внутри я верещу в ужасе. Все! Больше никаких разговоров с Германом! К черту его!

— Да, поменял, — отвечает он, и у меня бегут по коже мурашки от его низкой хрипотцы шепота.

Почему сейчас по мне от макушки до пят бегут мурашки, а четыре года назад они и не думали даже по плечам проползти от улыбки мужа?

— Ясно, — сдавленно отвечаю я. — Думала, что показалось.

Что я несу?!

У меня, наверное, уже кожа под волосами покраснела. Отступаю под цепким внимательным взглядом Германа:

— Поменял и ладно. Можно хоть каждый день менять.

Заткнись, Анфиса, заткнись!

Но разве я могу сейчас заткнуться? Я же хочу ситуацию исправить, но, конечно же, делаю только хуже.

— Немножко апельсинчиком пахнет, — издаю нервный смешок. — Это же апельсинчик?

Рывок в мою сторону, стискивает до боли запястье и вжимает в стену. Герман целует меня на выдохе.

Нет.

Он вжирается в меня губами, зубами и языком, будто хочет съесть мое лицо.

Волна слабости прокатывается по ногам и рукам. Его язык ныряет глубже, и я позволяю ему это сделать. На несколько секунд я принимаю его, и даже отвечаю взаимностью, но затем мы оба, я и