Преданная. Невеста - Мария Анатольевна Акулова

Стучусь. Слышу приглушенное из-за дерева:

— Да, — и жму ручку вниз.

Заглядываю. Улыбаюсь еще лучезарней. Сейчас это легко, потому что обида подталкивает к ответной жестокости. Ты играешь со мной? Отлично. Я тоже с тобой поиграю.

Хлопаю ресницами и вхожу в кабинет, провожаемая пристальным взглядом.

Я впервые за последние дни такая ласковая. Не баловала его ни улыбкой, ни хорошим настроением, ни… Сексом. От мысли, что и сексом нам тоже придется заняться, сейчас меня подташнивает. Но я смогу.

Я утащу его на такое же дно, на которое должна была упасть сама.

Я знаю, что его триггерит.

— Ты обед пропустил. Я купила печенья и…

Ставлю поднос за судейский ноутбук. Все так же — под внимательным взглядом, без спросу размещаю предметы по не пустующему столу.

Когда Слава работает — вокруг часто хаос. Раньше я этому умилялась. Пыталась внести лепту системности в безрамочное творчество. Но сейчас и это кажется наивным, бессмысленным, глупым.

Все наши прошлые отношения заливает грязью новых смыслов.

Я и сейчас, наверное, смешу его и раздражаю самодеятельность. Но теперь я хотя бы к этому готова.

Заканчиваю с угощениями, поднимаю глаза и улыбаюсь, напрочь игнорируя тот факт, что он все такой же хмурый.

— Я не голодный. Но спасибо.

Перед глазами очень невовремя картина из нашего сладкого, обманчивого прошлого. В наш ненастоящий медовый месяц мы очень-очень-очень много занимались сексом. Напрочь игнорировали другие потребности. Однажды увлеклись так сильно, что опомнились с осознанием зверского голода и невозможности ждать любую из доставок. У Славы дома из еды нашлось только какое-то подарочное печенье. Мы топтали его прямо в кровати. Потом снова занимались сексом уже на крошках. Это было так вкусно…

Я даже сейчас не в состоянии поверить, что можно было так отыгрывать желание. Я ему, наверное, все же немного нравлюсь. Или нравилась.

Смаргиваю.

— А ты поела?

Псевдо-забота в очередной раз разбивает сердце. Выравниваюсь и киваю:

— Да, я поела. Ходила с аппаратом. Новое место. Немного денег твоих потратила, — кокетничаю, пытаясь играть себя же недельной давности. Легкую и в чем-то легкомысленную. Доверчиваю. Влюбленную.

Готовую встать с рабочего места по кивку, зайти следом за ним в кабинет и отдаться хоть на столе, хоть у стены.

Движусь вдоль рабочего места судьи, ведя пальцем по темному дереву. Смотрю на пустую стену со следом рамы.

Тарнавский стабильно выигрывает войнушки, в которые ввязывается. Петрович не смог спасти свой бесценный реликт. Уродская картина давно выброшена на мусорник.

А я впервые чувствую себя настолько с ней близкой. Придет мое время — тоже выбросит.

Судья звенит фарфором. Оглядываюсь — он берет в руки мою чашку и прижимает к губам.

Глотает — мои глаза слетают вниз и следят за движением кадыка.

Слишком бурное воображение снова рисует. Ночь. Тишина. Вокруг нас — влажный воздух. Мы сами — тоже влажные. Я сижу на его бедрах, упираюсь ладонями в грудь и покачиваюсь на раскаленном члене. Прижимаюсь к шее губами. Веду языком по горбинке. Ягодицы сжимают мужские пальцы. В висок врезается нетерпеливое: «Юлька, блять». Я ускоряюсь, он вдавливает в себя сильнее…

Между ног становится горячо.

Мне — гадко.

Я сбиваю видение, часто моргая.

— Вкусный кофе, спасибо.

Механически улыбаюсь. Отмахиваюсь.

— Это не мне спасибо, а твоей кофемашине.

Смотрю на закрытую дверь, чтобы перевести дух.

Вместе с решением играть с теми, кто играет со мной, мне не стало легче.

Хотя кто сказал, что должно было?

Чтобы решиться на дальнейшую реализацию своего плана, приходится практически толкать себя же в спину.

Снова качает. Тянет в искренность. Хочу сказать ему: со мной так нельзя!, но боюсь услышать в ответ, что ему всё можно.

Жмурюсь на секунду. Отталкиваюсь.

Подхожу к двери и с щелчком закрываю. Оборачиваюсь. Расплываюсь в лицемерной улыбке.

Улавливаю в судейском взгляде настороженность. Это то, что я должна победить. Усыпить его бдительность. Вернуть себе медаль послушной игрушки-любовницы. А потом…

Потом будет потом.

Внутри бурлит адреналин, когда обхожу стол и устраиваюсь ягодицами на уголке.

Смотрю вниз. Складываю руки на груди.

Тарнавский — на меня. Снизу вверх. Между его бровей — два залома. Меня разрывает между желанием разгладить их пальцами, а потом зацеловать губами, и с размаху залепить за свою безграничную обиду.

Ты даже не представляешь, какого ужасного человека из меня делаешь… Я и сама пока это не осознала.

— Ты какая-то странная, Юль.

Это совсем не тот эффект, ваша честь. Спасибо, что подсказали.

Театрально вздыхаю.

Давлю на ручку его кресла. Он слушается — откатывается.

Отставляет чашку. Я опускаюсь на его колени и обнимаю за шею. Широкая ладонь вжимается в мою поясницу.

Жжется.

Черт, как жжется!

Ноздри щекочет его запах. Горло сохнет. Кожу сжигает тепло. Дрожь грозит выйти наружу. Я трачу всю себя на то, чтобы сдержаться.

Чтобы не дать ему перехватить инициативу играю в инициативность сама. Подаюсь вперед и прижимаюсь губами к уголку его рта.

Подбородок колет щетина. Я обожала в нем всё. За что? Зачем?

Отрываюсь и лживо-покаянно смотрю в глаза.

— Я хочу извиниться.

Удивляю, конечно. Это хорошо. Но радоваться рано. Он должен мне верить.

— За что?

В его голосе я распознаю мельчайшие полутона. Они путают сильнее. Голос становится глуше и тише. Я раньше поверила бы, что так на нас влияет близость друг друга. Теперь думаю, что должна учиться у него актерству. Он мастер.

Костяшки пальцев перебирают мои позвонки. Он пропускает сквозь пальцы волосы.

Я… Таю.

Приказываю внутренней размазне собраться.

— Я была в последние дни очень вспыльчивой. Наговорила гадостей про твою семью. Обвинила тебя во… Всяком.

Не вижу на его лице очевидной реакции. Разве что складки становятся менее выраженными. Взгляд оглаживает мои черты. Я чувствую исходящие от него потоки. Это такая манящая нежность… Так хочется в нее окунуться.

— Извини.

— И ты меня. Еще раз.

Играю в облегчение. Улыбаюсь и тянусь к губам. Мажу по ним. Отрываюсь.

Кажется, позволю ему больше, чем то, на что настроилась, умру.

Но пока жива. Всё идем по моему сценарию.

— Ты не виноват. — Снимаю руку с плеча и веду от подбородка к скуле. Царапаюсь о щетину, а кажется, что душу стесываю наждачкой. — Это все мои тараканы.

— Какие?

Раньше каждый из крючков послушно заглатывала я. Теперь это делает он. Только мне не до триумфов.

Вздыхаю. Отмахиваюсь.

Смотрю в сторону.

Приказываю себе не наслаждаться прикосновениями. Не чувствовать поглаживания пальцев