Криптонит - лебрин

Вообще не понимая, что делаю, но явно то, о чëм обычные люди позже жалеют, я поворачиваюсь к Вере и тяну её за руку, пытаясь сбежать.

Мы успели пробежать по снегу всего несколько метров, прежде чем её кричащая мать не выхватила шатающуюся Веру из моих рук. Я показываю ей фак.

Я смотрю на Веру, Вера пьяно смотрит на меня, но мы обе понимаем в этот момент, что мы всë равно одни против всего мира. И будем биться друг за друга до последнего вздоха.

От этого мгновения и от той Веры тоже ничего не осталось.

Но тогда я думала, что так будет всегда — эта война и мы на одной стороне, спина к спине.

Тогда я ещё ничего не понимала.

Но почему-то, когда за мной приезжает Гена, и я всë ещë пьяная еду в его машине, я спрашиваю жалобно, будто протягивая мостик между временами, к себе сейчас, в будущее:

— Ген, ты же никогда не умрёшь? Пообещай, что не умрëшь!

Он смотрит на меня своим лукавым голубым глазом и улыбается:

— Обещаю, солнышко.

Он умрëт от рака лёгких через пять лет.

О гниении, жёлтых дневниках, уязвимости и тьме

Если я и до этого не особо любила школу, то теперь она стала самым ненавистным для меня местом, куда я ходила на последнем издыхании, выдёргивая себя с постели.

Я убеждала себя, что не помнила, совсем не помнила снов, которые мне снились, но просыпалась я с чувством растерзанного сердца, которому дали надежду, а после отобрали.

Я прогуливала физику, плевалась ядом Вере и Насвай, но вот парадокс: от мысли, что в коридоре меня ударит холодный взгляд, меня била наркоманская дрожь. Я не хочу его видеть, не хочу, не хочу… Сегодня его нет в школе?

Ладно.

Сердце мертвеет, глаза потухают, но это неважно, неважно.

До тех пор, пока мне не говорили, что это бесполезно — все эти прогулки по коридорам, в надежде увидеть его раздражённые глаза, его мечи, лезвия, лезвия, я не подозревала, насколько всё во мне расцветало. А потом — подыхало. Гнило. И так по кругу.

Я действительно гнила. Я забыла, что существуют какие-то уроки помимо, что есть какая-то жизнь помимо пива после уроков на лавочке (когда можно смеяться, забыв обо всём), я ждала ночи (не для того, чтобы мне снились эти сны, не для этого, не для этого), я подвисала в пространстве, смотря в одну точку, и даже не могла потом вспомнить, о чем думала. Вот как сейчас.

Мы сидели в громкой столовой, и звуки, слова, люди пролетали мимо меня, будто я была в вакууме.

— Эй, Юль, — Насвай осторожно потрясла меня за плечо, и я вынырнула из своих мыслей, тут же собравшись и ответив ей холодным сосредоточенным взглядом. Но вилка в руке так и не дёрнулась по направлению к тарелке. Я специально смотрела только на неё. Только. — Не знаю, насколько правда, но стали болтать, что у Ильича какая-то новая баба. Из школы. Он её подвозит.

Вилка со звоном упала на тарелку. Из моего горла донёсся нервный смех — громкий, лающий, короткий.

— У него? Да не может быть такого. У него же эмоций только на то, чтоб двойки ставить, какие бабы? Не может быть.

Мой голос звучал хоть и нервно и дёргано, но уверенно.

Я была разбита и отвергнута, но была убеждена, что причина не во мне — причина в нём. Это ведь он бесчувственный. Если он не любит меня — значит, не может любить никого.

— Видимо, может, — вдруг прозвучал саркастический голос Веры, и я, не веря своим ушам, обернулась. Медленно. Со страхом.

Девочки подавленно замолчали, даже Насвай, а я смотрела на то, как Александр Ильич, усмехаясь, протягивает русичке, Ирине Алексеевне, кексик, а затем она целует его в щёку.

Его рука задерживается на её талии.

Я смотрю на эту руку и не верю своим глазам.

— Давай, Саш, пока, — говорит она. Говорит, чёрт возьми, Ирина Алексеевна.

И он смотрит ей вслед, смотрит на её прощальную улыбку, смотрит.

И ни разу на меня.

Я не подозревала, что оно расцвело во мне настолько сильно, пока оно не сгнило к чертям. Целиком. Сначала завыло, когда его со всей дури выдернули с корнями — потом сдохло.

Что сгнило? Надежда?

Юль, не смеши саму себя.

— Не такая уж она и красивая, — неуверенно проблеяла Насвай.

Нет, такая.

Как бы тяжело это ни было признавать — Ирина Алексеевна, молодая русичка, которая вела уроки у параллельного класса, была красивой. Тоже светлые волосы. Тоже правильные черты лица — но со всегда скучающим, однообразно вежливым выражением, без этой вечно нервной мимики. Сформированная фигура, на которой всегда строгая одежда — юбки-карандаши, рубашки; лёгкий макияж, без агрессивной красной помады.

Красивая и взрослая.

Такие ему нравились?

Если до этого я буквально кричала, умоляла: «Посмотри на меня, посмотри на меня», то сейчас я бы не вынесла, если бы он это сделал. И резко отвернулась, чувствуя тошноту. Из меня наружу лез завтрак. Лезли эти противные сгнившие цветы.

Я схватила Веру и побежала с ней в туалет — со всех ног, будто за мной мчалась буря.

Я не помню, что я говорила и говорила хоть что-то вообще. Но во мне не было страха — во мне было что-то злое. Я помню, как тряслась в её руках, когда она осторожно гладила острые позвонки.

Будто говорила: «Я всё равно с тобой, я тебе помогу, я тебя вылечу».

Я сильно впивалась ногтями в её спину. Это было что-то жёсткое и злое, как будто я наказывала её, но по щекам у меня всё равно катились слёзы. Наверное, ей было больно — но она дышала так прерывисто, будто её маленькое сердце билось так часто, как у колибри. А я плакала и продолжала царапать её.

И постоянно думала.

А как целуется Ирина Алексеевна?

* * *

Все мои утра проходили одинаково. Я просыпаюсь, Ира кричит, чтобы хоть что-то съела, одни кожа да кости, я со смехом отвечаю, что ещё месяц назад она запрещала мне есть булки, и что, теперь довольна?.. Я еду в машине с Геной и постоянно, постоянно болтаю. Весело и с периодическим хохотом. Он лишь внимательно смотрит, настороженно отвечает там, где надо, но до тех