Падшие Боги - Рэйчел Ван Дайкен

Я моргаю.

— И… что же случилось?

Ее губы искривляются, но в этом нет юмора.

— Случился его дед. В один день я просто перестала быть желанной гостьей. Без объяснений. Без предупреждений. Просто очень вежливое напоминание от очень старого человека о том, что некоторые имена не сочетаются.

Моя грудь сжимается.

— Потому что ты?..

Зива ахает, прижимая руку к груди.

— Мексикано-американка?

Я морщусь.

— Я не это имела в виду…

Она отмахивается, смеясь.

— Расслабься, Белоснежка. Нет, по их мнению, я опасна потому, что у меня есть мнение. Громкое мнение. А еще потому, что однажды я пригрозила поджечь штаны одному пацану за то, что он назвал меня горячей.

— Ты правда это сделала? — спрашиваю я.

Зива поднимает палец.

— Предположительно.

Я смеюсь. Не могу удержаться. В ней есть что-то обезоруживающее, как будто она уже решила, что я не угроза, не соперница, а просто… человек, за которого можно болеть. Она не знает, какая это редкость.

— Мне не нравится Арик, — говорю я прежде, чем успеваю обдумать свои слова. — Что бы ты там не увидела в коридоре, через пять секунд он захлопнул дверь у меня перед носом.

Зива поднимает бровь, будто слышала это уже не раз.

— Я не говорю, что мне не все равно, но если бы было? Я бы сказала тебе быть осторожной. Такая сила не дается даром.

Я медленно киваю.

— К счастью, я не ищу подачек. Мне нужны только ответы.

Она еще мгновение изучает меня, потом резко кивает.

— Круто. Тогда я возвращаюсь в кровать на пятнадцать минут и делаю вид, что мира не существует, — она снова указывает на меня зубной щеткой. — Если понадоблюсь — кричи. Или просто пришли телепатические сигналы. На них я тоже отвечаю.

Я жду, пока ее дверь закроется, и только потом ухожу в свою комнату.

Плюхнувшись на край кровати, я долго и тяжело вздыхаю. Я знаю, что он враг, но на одну минуту Арик почти показался мне другом, когда мы кидались друг в друга грязью в источнике. Конечно, он еще и угрожал моей жизни, провел зубами по моей шее, но я убеждаю себя, что на самом деле он ничего такого не имел в виду.

Неужели я настолько изголодалась по вниманию?

Наверное. Клянусь, с такими темпами я никогда не перерасту эту потребность быть увиденной или услышанной.

Наша маленькая игра закончилась так же быстро, как и началась. Но он не сможет так легко от меня уйти. Я говорю это, несмотря на то что он только что захлопнул дверь у меня перед носом. Я играю в долгую игру. Все в порядке.

Я вскакиваю, подхожу к столу и сажусь, вытаскивая блокнот.

Мои пальцы скользят по записке Лауфей.

Это — все это — ради Лауфей.

Я не могу отвлекаться. Не могу потерпеть неудачу. Она — единственное средство давления, которое мой отец имеет на меня, и он его использует. Использует ее. Безжалостно.

В безопасности ли она? Задаюсь я вопросом. Грустит ли? Она всегда была грустной, даже в моих самых ранних воспоминаниях. И все же она улыбалась, заплетая мне волосы, и выглядела такой спокойной, когда пела мне колыбельные и рассказывала истории, если мне было страшно.

Истории о королевстве далеко-далеко отсюда, только это королевство было настоящим. Я была принцессой. Но король был злым, и спасителя не существовало, кроме меня самой. Людям не на кого было надеяться, кроме меня, и чтобы победить зло, я должна была научиться быть терпеливой. В ее историях всегда был смысл, скрытое значение. Как и в ее поступках, Лауфей подбирала слова тщательно и с умыслом. Ничего не было случайным, все было заранее обдумано, и теперь она умирает, или умрет, если я не найду Мьёльнир вовремя.

Мы не говорим о Фригг. Не говорим о том, какой была жизнь в Асгарде. Так же как не говорим о том, почему она согласилась выйти за него здесь, кроме того, что он спас жизнь кому-то, кого она любила, ради ее целительской силы. С тех пор она была скорее работницей, чем женой.

— Я найду способ освободить тебя, — шепчу я.

Я изучаю записку, исписанную рунами. Одну из них я уже видела в Эндире. Я знаю, что означают другие, так что если наткнусь на них на кампусе… Возможно, они не приведут меня к Мьёльниру, но, может быть, создадут для меня своего рода защиту или щит?

Я внимательно изучаю записи, выискивая любые упоминания, и снова останавливаюсь на изображении Мьёльнира.

Я читаю пункты:

«Хранит историю Асгарда и всех войн. Обладает силой как создавать, так и разрушать миры. Может быть использован только теми, кого сочтет достойными. Создан для Тора гномами Брокком и Эйтри — Мьёльнир помогает сдерживать силу Тора. Обладает собственной личностью, как и любой артефакт; может чувствовать, говорить, взаимодействовать. Первый владелец — Тор».

Я закрываю блокнот.

Мьёльнир может разговаривать.

Интересно, общался ли он когда-нибудь с Ариком? Может, через сны или видения? Не говорил ли Мьёльнир с ним через те кошмары, о которых он упоминал прошлой ночью? Как я не подумала об этом раньше?

Любопытство заставляет меня написать сообщение отцу, хотя он последний человек, с которым мне хочется разговаривать.

Я: Мьёльнир когда-нибудь разговаривал с Тором?

Я жду.

Наконец на экране появляются точки.

Отец Один: Тор мертв. О мертвых мы не говорим.

Я: Мы вообще-то говорим о молоте. Так он говорил с ним?

Отец Один: До войны они были неразлучны. Как семья.

Я: А во время войны?

Отец всех: Ты знаешь историю. Тор погиб, Мьёльнир был похищен.

Я: Значит, он скорбит по нему?

Отец Один: Как и я. Каждый день.

Я сглатываю ком в горле.

Я: Да бушует буря Тора в небесах, вечная и непрерывная, в зале Бильскирнир, величайшем зале богов.

Отец Один: Да обретет он покой среди бурь, которые сам создал.

Я кладу телефон и смотрю на эти слова. Я никогда не встречала своего сводного брата. Но что-то в тишине между ответами Одина подсказывает мне, что он любил Тора. По-своему, извращенно, но любил. И если Мьёльнир был выкован, чтобы отражать своего владельца, то чем он стал теперь, без него?

Скорбь и сила, заключенные в реликвии, которая ничего не забывает?

Если молот скорбит, значит, я понимаю его куда лучше, чем думала.

И одно я знаю наверняка: Мьёльнир принадлежит богам.