Мой грязный эксклюзив - Кэти Андрес

— Мама, это не твое дело. И Игорь не имел права…

— Ой… — вдруг перебила она меня. Ее голос резко изменился. Истеричные нотки пропали, сменившись глухим, хриплым шепотом. — Ой, Карина… что-то мне…

— Мам? — я напряглась.

— В груди печет… и в руку отдает… левую… Темнеет… Карина, мне плохо…

Послышался грохот.

— Мама⁈ Мама, ответь! — я кричала в трубку, но в ответ раздавались только какие-то невнятные шорохи.

Мой внутренний голос кричал, что это, скорее всего, очередная манипуляция, театр одного актера, чтобы заставить меня чувствовать себя виноватой. Она делала так сотни раз.

Но страх — липкий, первобытный страх за близкого человека — оказался сильнее любой логики. А если в этот раз всё по-настоящему? Если Игорь действительно довел ее своими россказнями до инфаркта?

Сердце колотилось где-то в горле.

«Игорь, клянусь, если с ней что-то случится, я тебя собственными руками придушу», — билась в голове единственная мысль, пока я неслась к своей машине.

* * *

Эти тридцать километров до маминого поселка я пролетела на одних инстинктах, чудом не собрав по пути все штрафы с камер. Руки намертво вцепились в руль, перед глазами стояла пелена, а в ушах набатом бился мамин хриплый шепот. По громкой связи я истерично требовала у диспетчера скорой отправить реанимацию, диктуя адрес непослушными губами.

Я молилась всем богам, в которых не верила. Только бы успеть. Только бы не опоздать.

С визгом тормозов я влетела на узкую грунтовку, ведущую к маминому участку, и резко ударила по тормозам у знакомого забора из профнастила. У ворот было пусто. Никакой скорой с мигалками.

Сердце ухнуло куда-то в желудок. Не успели? Или еще не доехали?

Я выскочила из машины, даже не заглушив мотор, распахнула калитку и пулей взлетела на крыльцо. Входная дверь была не заперта.

— Мама! — закричала я, врываясь в прихожую. Скинула кроссовки, споткнувшись о коврик, и ринулась на звук голосов.

Влетела в кухню, тяжело дыша и застыла на пороге, как вкопанная.

На кухне пахло свежезаваренным чаем и лимоном. На столе красовалась вазочка с домашним печеньем, пара чашек из праздничного сервиза и мамин любимый заварочный чайник.

А за столом сидели двое.

Мой бывший муж вальяжно откинувшийся на спинку стула, и моя «умирающая» мать. На ее щеках играл здоровый румянец, волосы были аккуратно уложены, а в руках она держала блюдце, из которого только что изящно отхлебнула чай.

Увидев меня, она невозмутимо опустила чашку на стол.

— Ну наконец-то, а то мы уже заждались. Чай стынет.

Миллисекунду мой мозг отказывался обрабатывать картинку. Адреналин, который только что гнал меня по трассе со скоростью сто сорок километров в час, внезапно превратился в напалм.

— Наконец-то⁈ — мой голос сорвался на хриплый, звенящий крик. Я шагнула вперед, чувствуя, как у меня буквально трясутся руки. — Вы что… Вы что тут устроили⁈

— Карина, не кричи в моем доме, — поморщилась мама, прикладывая пальцы к вискам. — У меня и так мигрень от твоих выходок.

— Мигрень⁈

Меня трясло.

— Ты сказала, что у тебя темнеет в глазах! Что отнимается рука! Я скорую вызвала, мать вашу! Я неслась сюда, думая, что ты умираешь от инфаркта, а вы тут… вы тут чаи гоняете⁈

— Выбирай выражения, — попытался вставить Игорь, сделав серьезное лицо.

— Заткнись! — рявкнула я и снова перевела бешеный взгляд на мать. — Мама, как ты могла⁈ Это же дно! Это просто пробитое дно! Играть со смертью, симулировать приступ, чтобы заманить меня сюда⁈

Я схватила телефон и дрожащими пальцами набрала 112, чтобы отменить вызов скорой, извиняясь перед диспетчером и сгорая от стыда за ложный вызов.

Сбросив звонок, я швырнула телефон на стол.

— Я уезжаю. Вы оба больные на всю голову.

Резко развернулась, чтобы уйти, но мамин голос, абсолютно спокойный, даже поучительный, остановил меня у дверей:

— Если бы я не сказала, что мне плохо, ты бы приехала? Нет. Ты бы продолжила кувыркаться со своим малолетним альфонсом, позоря семью.

Я медленно обернулась.

— Какую семью, мам? Мы развелись, у Игоря другая жена. А мою личную жизнь ты не имеешь права обсуждать!

— Я мать, я имею право спасать свою дочь от ошибок! И Игорь разводится. Он нормальный, солидный мужчина, отец твоего ребенка. Хватит уже. Набегались. А ты как с цепи сорвалась на старости лет!

— Мама, мне тридцать восемь! Какая старость⁈

— Самая настоящая, женская! — отрезала она. Затем, тяжело вздохнув, словно великомученица, она медленно поднялась со стула. Одернула юбку и посмотрела на нас обоих. — В общем так. Я не позволю тебе сломать себе жизнь из-за какого-то сопляка. Игорь любит тебя и готов простить. Вот и поговорите. Как взрослые люди. А я пойду к себе, прилягу. От ваших криков у меня действительно давление поднялось.

Дверь маминой спальни закрылась с многозначительным щелчком.

На кухне повисла тяжелая, густая тишина. Мой пульс всё еще бешено стучал в висках, адреналин бурлил в крови, но страх сменился чистой, кристальной яростью.

Я стояла в полном шоке, глядя на мужчину, с которым когда-то делила жизнь. Игорь сидел за столом, вальяжно закинув ногу на ногу, и смотрел на меня с таким видом, будто только что сделал мне одолжение всей моей жизни.

— А за что ты меня там простил, я не пойму? — мой голос прозвучал неестественно ровно, хотя внутри меня всё тряслось.

Игорь тяжело вздохнул, включив свой фирменный тон снисходительного мудреца, который всегда выводил меня из себя.

— Карина… давай просто успокоимся и…

— Нет, нет! — я резко подалась вперед, оперевшись руками о стол. — Чего ты добиваешься? А⁈ Зачем ты приперся к моей матери, наплел ей какую-то дичь и довел до того, что она разыграла сердечный приступ? Ты в своем уме⁈

— Я добиваюсь того, чтобы моя жена пришла в себя! — лицо Игоря мгновенно потеряло свое снисходительное выражение, сменившись раздражением. — Я развожусь, Карина и приехал сказать, что готов всё вернуть, начать сначала.

Я расхохоталась. Громко, нервно, зло.

— Жена? Готов всё вернуть? Твоя молодуха выжала из тебя деньги, поиграла в семью и бросила, и ты решил приползти обратно в теплый, удобный дом к глупой бывшей жене? А тут — сюрприз! — свято место не пустует!

— Не смей так со мной разговаривать! — рявкнул он, вскакивая со стула. — Я о семье думаю! А о дочери ты подумала⁈

Он выложил свой любимый козырь. Классическая манипуляция.

— Не понимаю при чем тут Соня?

— Какой