Больше чем блондинка - Кэтлин Флинн-Хью

– И так каждый день? – спросила мама.

– Почти.

– Невероятно!

– Ну, сегодня посетителей чуть больше обычного. Праздники и все такое…

– А кто та женщина?

– Которая из них?

– С длинными пегими волосами и…

– Скорее всего Клаудиа Джи.

– Она знаменита?

Мы стояли у светофора на углу Шестьдесят третьей и Мэдисон.

– Они все знамениты.

Дорин покачала головой. Я никак не могла привыкнуть к ее новому облику. Зачем только ее постригли! Теперь она похожа не на мою маму, а на чужую женщину из тех, что останавливаются в «Брегдорфе», перекусывают в «Ла гулю», а потом идут в «Жан-Люк». У таких фамильные особняки с экономкой и дюжина кашемировых одеял для потенциальных гостей.

Дорин перехватила мой взгляд.

– Слушай, тебе ведь не нравится в «Жан-Люке».

– Это отличное место, – вяло отбилась я, лихорадочно подыскивая более убедительный ответ. – Здорово тебя уложили!

Дорин улыбнулась:

– Кстати, как его зовут? Того красивого итальянца, что делал укладку?

– Массимо.

– Точно, Массимо. Мне он очень понравился.

– Он просто чудо и, по-моему, самый талантливый стилист салона.

– Да, он талантливый, вы все талантливые, – проговорила Дорин, но прозвучало как-то странно. Для нее понятия «парикмахер» и «талант» несопоставимы. Талантливым может быть пианист, скульптор, математик, а стрижка – это так, ремесло. Мы в «Жан-Люке» считали иначе: стрижка – это искусство, иначе разве стали бы клиенты тратить на нас такие деньги? – Он такой… робкий, – проговорила мама и выдержала многозначительную паузу. – Наверное, он…

– Кто?

– Сама знаешь!

– Ах это! – рассмеялась я. Надо же, забыла, как отличаются нравы Википими и Мэдисон-авеню. – Гомосексуалист?

Мама кивнула:

– Думаю, да, и не он один.

Некоторое время мы шли молча. Что-то тут не так, мама что-то недоговаривает! Нужно срочно выяснить!

– Ну и как тебе?

– Что?

– Салон, моя работа… Что ты об этом думаешь? – спросила я плаксивым тоном, каким дочки вне зависимости от возраста говорят с матерями.

Дорин сбавила шаг и поплотнее завязала шарф.

– Думаю, для тебя это прекрасная возможность, – проговорила она, и я снова почувствовала, что мама о чем-то умалчивает.

– Что? – не вытерпела я.

– Просто… Не представляю, как, черт подери, ты все это терпишь!

Я даже растерялась: мама никогда не ругалась.

– Что терплю?

– Этих женщин…

– Клиенток?

– Боже мой, Джорджия, никогда не видела столько надутых…

– Они не такие уж плохие! – перебила я и осеклась. Что я делаю? Зачем выгораживаю этих богачек перед мамой?

– Просто хочу, чтобы ты была счастлива, милая.

– Я счастлива.

Неожиданно на глаза навернулись слезы. Я сделала вид, что разглядываю витрину ювелирного: крупные розоватые жемчужины на коричневой шее манекена. Нет, не буду плакать!

– А ты представляешь, сколько я здесь зарабатываю? – выпалила я. – Только чаевыми пятьсот долларов в день.

– Детка, это здорово! – Мама обняла меня за плечи. – Я так тобой горжусь…

Такого я вынести не могла. По щекам покатились слезы. Черт, только этого не хватало!

– Милая, не плачь! Ну что ты, не надо, пожалуйста! Что случилось? – Дорин прижала меня к себе. Мы шли мимо кофейни. В витрине медленно вращались украшенные шоколадом пирожные.

– Давай зайдем! – предложила я.

В таком состоянии меньше всего нужен дорогой ресторан и бродвейское шоу. Поэтому мы устроились на красных виниловых пуфиках и заказали чизбургеры, картошку и ванильную колу. Запах гриля, шипение жарящейся картошки напомнили мне Википими.

– Доченька, ты всегда можешь вернуться домой, – предложила Дорин. – Будешь моим партнером.

В горле образовался комок. Как бы сильно я ни скучала по Википими, но ни за что туда не вернусь.

– Теперь мой дом здесь, – тихо сказала я.

Дорин кивнула и, потянувшись ко мне через стол, стала гладить руку. В детстве это помогало мне уснуть.

– Поговори со мной, девочка! Что тебя тревожит?

– Все то же самое, – проговорила я. Абсолютная правда. Моя жизнь как рисунок на обоях: днем бесконечные клиенты, а вечером бесконечная усталость и телевизор. – Что нового в Википими? – Что угодно, только бы тему сменить.

Мама ответила не сразу: вероятно, раздумывала, стоит выбивать из меня правду или нет.

– Ну, – нерешительно начала она, – Энн Катбилл родила четвертого.

– Четвертого?

– Да, в Википими у всех как минимум трое детей.

– И все могут себе это позволить?

– Ну, ты же нас знаешь: о последствиях особо не беспокоимся, рожаем, и будь что будет.

– В Нью-Йорке о первенце задумываются лет в тридцать пять, не раньше.

– Да, здешние женщины хотят всего и сразу, – неодобрительно проговорила мама.

Принесли наши чизбургеры. Чувствовалось, Дорин не терпится расспросить меня о главном: о счастье и планах на будущее. Она вырастила меня самостоятельной и независимой, но в том кафе я открыла для себя кое-что новое. Мама гордится моими достижениями, но мечтает, чтобы у меня было то, чего ей самой не досталось: мужское плечо, на которое можно опереться в трудную минуту.

На Мэдисон-авеню царило обычное вечернее столпотворение, но мы с мамой ничего не слышали. У нас свой собственный мирок, куда посторонним вход воспрещен.

– И где же я его найду?! – вырвалось у меня.

Дорин сразу поняла, о чем я; конечно, это же моя мама!

– Не беспокойся, – проговорила она, потягивая ванильную колу. – Найдешь.

Фестиваль

– Леди и джентльмены! Знаменитые сестры Мартинес!

Голос конферансье эхом разносился по выставочному центру имени Джейкоба Джевица, в котором собрались несколько тысяч человек. Жан-Люк, Кэтрин, Массимо, Патрик и я стояли у белой парусиновой ширмы, скрывавшей верхнюю часть девичьей фигуры. Похоже, кроме крохотных стрингов, на девушке ничего нет. Крепко сбитая темноволосая женщина в форме подняла одну ногу модели и нанесла горячий зеленый воск. Публика застыла в ожидании чуда, а женщина наложила на воск кусок грубой ткани и молниеносно отделила от ноги, обнажив гладкую, без единого волоска кожу. Собравшиеся восторженно загудели.