Завтрак для Маленького принца - Наталия Миронина

– Спасибо, но, похоже, больше всего выиграла от этого именно я. Это очень важно, когда у женщины есть семья.

Говоря это, я подумала, что хорошо воспитала Сашу – из него вырастал человек, с которым можно было разговаривать по душам.

Все время, которое мы прожили втроем, я могла бы поделить на несколько периодов. Период первый – самый тяжелый и позорный – моя ненависть к ребенку. Это время было, к счастью, скоротечно.

Второй – привыкание, завоевание, месть. Да, она была. Эта месть мужу за его ложь, предательство и подлость. Мне тогда казалось, что мщу сразу за всех – за себя, за Сашу, за его мать. Аверинцев всех сделал несчастливыми. Моя месть удалась – мальчик был на моей стороне, он любил отца, но легче, проще, интересней и лучше ему было со мной. Я стала и советчиком, и другом, и утешителем. За что он ответил мне привязанностью, благодарной, теплой, понимающей. Он не стеснялся ее скрывать, и чем старше становился, тем благородней она становилась. Мы оба протянули другу другу руку и спаслись. Муж оказался где-то на периферии нашей жизни – мы оба о нем помнили, но в наш мир он уже попасть не мог – то ли время было упущено, то ли этот мир для троих был тесен.

Третий период наступил внезапно – однажды я обнаружила, что моя жизнь благополучна.

У меня есть семья. Сложная, но она есть.

У меня есть ребенок. Не мой, но любимый.

У меня есть работа – немного заброшенная, запущенная, но я всегда могу к ней вернуться.

У меня есть муж. Изменивший, но оставшийся рядом.

Собственно, разве этого не достаточно для счастья? Или для обычной нормальной жизни? Я подумала и решила, что достаточно. Я поняла, что теперь мне надо успокоиться.

Окончательного равновесия в моей жизни наступить не могло – глупо было этого ожидать. Но было одно обстоятельство, которое заставило нас обоих удерживаться от резких движений по отношению друг к другу, – этим обстоятельством был Саша. Мы оказались заложниками, осознающими, что неразрывно связаны жизнью этого ребенка, его судьбой. Впрочем, я, как женщина, поняла это почти сразу. Помогла гендерная способность принять неизбежность здраво и обнаружить в ней положительные свойства. Мужчины предпочитают заострить внимание на конфликтности ситуации. В самом начале Аверинцеву, казалось, было мало самого происшествия, он еще донимал меня многозначительными речами:

– Я понимаю, что наши отношения могут измениться…

Или:

– Нужно время, чтобы осмыслить произошедшее…

Но больше всего меня изумило:

– Таня, я пойму, если ты захочешь отдельную спальню…

Я расхохоталась, услышав это. Ну, во-первых, можно было подумать, что мы с ним живем во дворце, где десятки комнат. Во-вторых, что это изменило бы? Сам факт случившегося нельзя было перечеркнуть какими-то вымученными действиями. Самым разумным было бы к прошлому отнестись с пониманием. Что я и делала.

– Так, давай-ка договоримся с тобой, – не выдержала я как-то, – договоримся жить так, как планировали. Делаем поправку только на этого ребенка. Пойми, если бы я хотела уйти от тебя, я бы это уже сделала.

Я не врала мужу – уходить я не хотела, когда-то я его любила и не хотела сдаваться без борьбы. Надежду нам давал его сын. Все истории с изменами страшны отсутствием будущего. Здесь будущее вполне внушительно топало по утрам в ванную, килограммами поглощало белки и клетчатку, тратило километры эластичного бинта, перевязывая натруженные ноги. Здесь будущее застенчивало притаскивало домой афиши со своими ученическими спектаклями и приносило мне зашивать балетное трико. Я подозревала, что никуда мы с мужем друг от друга не денемся. Мы заложники той самой ошибки или проступка, тут уж можно подбирать слова. Мы теперь в одной лодке с этим самым мальчиком, который переехал к нам жить. И, как это ни странно, именно он сохранил нашу семью.

«Все хорошо, все по-прежнему», – говорила я себе, когда муж ночью придвигался ко мне и с извиняющимся шепотом принимался целовать меня. Я отвечала ему с радостью и облегчением – в стенах нашей спальни жизнь становилась похожей на прежнюю. Женщины иногда могут удивлять сами себя.

Что я потеряла? Как изменилась моя жизнь? Что исчезло в ней почти безвозвратно? На этот вопрос я предпочитала не отвечать. Потерь было немало. Например, у меня исчезли подруги. Все. Кроме одной-единственной, которая наряду с нескрываемым изумлением оказалась способной к благоразумному молчанию. Только от нее я не услышала ни одного комментария. Она одна была посвящена в подробности нашей жизни, для всех остальных эта тема была закрыта. Всем остальным предлагалось принять ситуацию и нового человека без обсуждений и пояснений. Что говорили за нашими спинами, мне было неинтересно. А в том, что обсуждалось, сомневаться не приходилось – для сплетен Петербург город маленький, собственно, как и любой другой. К удивлению многих, я выстояла, не развелась, сохранила семью – спустя годы я знала, что должна была это сделать, должна была вырастить этого мальчика, иначе вся эта история не имела смысла и превращалась в пошлую историю об измене.

– Ты никогда не рассказываешь, что у тебя происходит дома! – не хотелось слышать этот упрек от приятельниц. Я не могла предложить откровенность, такую необходимую для дружбы или для простого знакомства. К тому же мне им действительно нечего было рассказать – понять наши отношения мог только тот, кто оказался в подобной ситуации. Им казалась бы странной наша относительно «мирная» и спокойная повседневная жизнь. Им невозможно было бы объяснить, что ненависть, месть не могут быть вечными и столь же сильными, как привязанность к ребенку.

Наша жизнь с мужем потихоньку стала ровной, как поляна. Исчезли «бугры», «кочки», о которые можно было запнуться. Конечно, мы иногда ссорились, но это была та приправа, которая необходима в качественно приготовленном блюде. Тут надо заметить, что у меня не было привычки ругаться с мужем из-за разбросанных вещей или табачного пепла, которым был порой усыпан его рабочий стол. Я спорила с ним о вещах принципиальных, касающихся либо его сына, либо его работы и карьеры. А тем, что у меня было удивительное чутье на провальные проекты, с этим вскоре не спорил никто.

– Ты что, серьезно решил участвовать в этом фильме? – однажды спросила я мужа за завтраком.

Он тут же принял позу усталого римского сенатора, которому не дают провести водопровод по улицам города. Он-де старается, старается, а всякие палки в колеса вставляют.

– Вопрос почти решенный, – наконец произносит муж после долгой и многозначительной паузы.

– И когда же ты успел решить его?

– На неделе. – Муж и не хочет отвечать, и на скандал нарываться не хочет.

– Не поторопился? – Я растягивала удовольствие. Можно было сразу рявкнуть: «Не суйся туда! Режиссер слабый, а деньги дает тот, кто ни шиша не понимает в кино! Не берись, а то будешь заляпан халтурой и в приличное место могут и не позвать», но я медлила, вынуждала мужа пройти вслух весь тот путь раздумий, который он должен был пройти.