Это по-настоящему - Эрин Уатт

Боже мой, опять этот неудачник. Я прищуриваюсь:

– Тебе запрещено с ним контактировать.

Звучит так, будто я ревную, но на самом деле нет. Просто мне не хочется начинать все сначала, а к Вонн я хотя бы начал привыкать. Мало ли кто мне в следующий раз достанется. С моим везеньем это вполне может оказаться какая-нибудь дамочка, предрасположенная к созависимости, которая будет считать, что нам небом предназначено пожениться. Как Пятница, только на стероидах.

– Публично. – Она вздергивает подбородок. – Но никто не запрещал мне смотреть его инстаграм. Я выполняю все требования Клаудии – даже вот уволилась с работы.

– А ты работаешь?

Ничего себе, я плачу ей целое состояние, а она еще где-то работает!

– Работала. Официанткой в «Шаркиз». – Она снова складывает руки на груди.

Я с усилием перевожу взгляд на кофейный столик.

– Не знаю такого.

– Это сетевой ресторан. Стейк-хаус.

Я закатываю глаза:

– Похоже, тебе там нравилось.

– Я хорошо зарабатывала.

– А мистер Алфавит это одобрял?

Она хмурится:

– Нет, но какая разница?

Я выуживаю у нее из руки телефон и проглядываю ленту. УУ учится в университете, и вся его лента состоит из фотографий его «братанов» – кучки мажоров в кепках, повернутых козырьком назад, в рубашках в клетку, неразлучных с красными пивными стаканами.

– Выглядит как полный кретин.

Вонн отнимает у меня телефон:

– Он не кретин! Он замечательный!

– Ладно, тогда расскажи мне, чем именно он замечателен, – говорю я.

– Он добрый… и веселый… и… – Она не знает, что еще сказать. – Он добрый.

Добрый? Надеюсь, если какая-нибудь девушка скажет про меня, что я добрый, таким же равнодушным тоном, то кто-нибудь пристрелит меня из жалости.

– Ты это уже говорила.

Она умолкает и утыкается в экран телевизора.

Но это скучно.

– Ладно, помимо того, что он добрый, – с сарказмом говорю я, – почему из всех парней ты выбрала именно его?

Она бросает на меня мрачный взгляд:

– Ты так говоришь, как будто у меня была целая вереница парней, из которых я могла выбирать. В реальном мире так не бывает. Тот, кого ты выбираешь, должен выбрать тебя в ответ.

– Ты хочешь сказать, что ты встречаешься с УУ, потому что у тебя не было выбора? – пораженно говорю я. Не верится. Наверняка за ней ухлестывали в школе. Я-то сам не учился в старших классах, но точно бы не отказался пообжиматься с такой на переменах. Она не похожа на других, но вообще-то завидная красотка.

– Я не хочу сказать, что у меня не было выбора. Он мне нравится. И я не обязана оправдываться перед тобой за свои чувства.

– Как вы познакомились?

– Почему ты спрашиваешь?

Потому что я с бо́льшим удовольствием побрею ноги, чем буду смотреть на своего отца на телеэкране.

– Я полагаю, что мы должны узнать друг друга получше, учитывая, что нам придется провести вместе целый год. А сидеть в полной тишине на каждом свидании не слишком-то весело. А еще, возможно, ты могла бы быть немного покладистее с учетом того, что я плачу тебе огромные деньги за это представление.

Она удивленно таращит глаза и складывает пухлые губы в маленькое «о» – и немедленно мне на ум приходит нечто неприличное. Затем она фыркает:

– Как будто это ты мне платишь!

– А кто, по-твоему, это делает? Зубная фея?

– Я думала, Джим.

– А как ты думаешь, кто платит Джиму? – Я нахмуриваю брови. Она что, совсем ничего не понимает?

– Ой.

Я так и думал.

– Вот именно.

– Так что ты хотел узнать?

Она вздыхает так тяжело, словно разговаривать со мной – это неподъемная ноша, и вдруг я понимаю, что мне это осточертело. Оказывается, есть на свете вещи хуже, чем смотреть на актерскую игру моего отца – например, пытаться поговорить с девочкой, которой платят за то, чтобы сидеть со мной в одной комнате, о скучных фактах ее малозначительной жизни.

– Неважно. Давай вернемся к фильму, – раздраженно бурчу я.

Мы оба снова смотрим на экран, но, думаю, видим там разные вещи. На экране отец наставляет автомат на нацистского перебежчика, но я вижу не это, а тот момент, когда он вдруг увидел мой дважды платиновый альбом на каминной полке рядом с его «Оскаром». «Что эта хрень тут делает?» Мама щебечет: «Дорогой, они продали еще миллион копий второго альбома Окли». Отец презрительно ухмыляется: «А, эти песенки для подростков по девяносто девять центов за альбом». Снимает его с каминной полки и сует в руки матери: «Убери это куда-нибудь в другое место». Затем перед моими глазами встает сцена на террасе: я возвращаюсь домой из студии раньше, чем обычно, и застаю отца, занимающегося сексом со своей ассистенткой на мамином любимом балконе. Неудивительно, что у нее теперь постоянно ремонт. Еще один переход, и я вижу, как отец, нависая над огромным столом в кабинете у Джима, говорит мне, что я буду тупицей, если подпишу контракт еще на три альбома.

Но я бы застрелился, если бы остался жить с ним в одном доме. Так что я подписал контракт. Для того чтобы законно выйти из-под опеки родителей, тоже нужны деньги.

– Фильм какой-то скучный, – говорит Вонн, отвлекая меня от картинок в моей голове, и теребит свой небрежно завязанный хвост.

Я закидываю руку на спинку дивана, чтобы тыльной стороной ладони коснуться ее волос.

– Я обязательно передам отцу твой отзыв.

Она моментально краснеет:

– Ой! Ну ничего себе! Я забыла, что Дастин Форд – твой отец! Наверное, это очень круто!

Невероятно. В кои-то веки Вонн проявила интерес, да и то по отношению к моему бездарному папеньке.

– Ага. Единственный и неповторимый Дастин Форд.

Кажется, в моем голосе звучит горечь. Я стискиваю зубы и умолкаю.

– Ой, – в третий раз за вечер говорит она. Но быстро справляется со смущением и тут же добавляет: – Но я не буду делать вид, что он мне нравится только потому, что это твой отец.

Я не собираюсь ей говорить, что в кои-то веки мне приятны ее слова. Вместо этого беру пульт и выключаю телевизор. Она крутит в руках свою бутылку с водой.

– Может, попробуем еще раз эту твою идею насчет узнать друг друга получше?

– Ну давай.

Я поворачиваю руку и растираю между пальцами несколько попавших мне под руку прядей волос. Ее волосы выглядят ненастоящими. Они насыщенного каштанового цвета и переливаются множеством оттенков рыжего и коричневого. Крашеные, наверное. В этом мире не бывает ничего натурального.