От винта, господин дракон! - Добрынина Владимировна Елена

— Кто полетел первым, Ли? — не дал уйти мне от темы Алирийский. Мне никак не удавалось отвести взгляд от его страшных глаз. Мне хотелось видеть в них сочувствие, понимание — и я их видела, но от этого становилось только больнее. Я слишком хорошо знала об их причине — и не хотела о ней думать.

— Я, — выдохнула. — Джей кричал мне вослед: «Вот летит человек, который всех вас поднимет в небо»… Я попыталась улыбнуться сквозь слезы, но ничего не вышло.

— Потом пришла очередь Джейсона?

— Да… потом… он, — меня затрясло. Голова закружилась и взорвалась болью. Я снова начала вырываться, умолять, угрожать, то и дело путаясь в интонациях. Я орала «Ну пожалуйста!» и шептала «Ненавижу». Мой мучитель крепко прижал меня к себе, так что я вздохнуть не могла, не то, что шевельнуться.

— Что было потом?

Как же я мечтала оглохнуть, чтобы только не слышать этот хрипловатый низкий голос, ввинчивающийся в уши, смущающий почти невозможным сочетанием жестокости и сожаления, безжалостно срывающий корку со старой раны, пробуждающий то, что я так старалась забыть…

— Ли!

— Он… столкнулся… Я ведь даже не заметила, как… Все было чисто… А Джей, он немного близорук… и…

— С кем он столкнулся, Джулия?! — показалось, меня ударили хлыстом. Я дернулась от этого строгого приказного тона, но Экхарт только сильнее сжал руки.

— С драконом, провались вы ко всем хрущам! — выкрикнула, едва не теряя сознание от боли, что жгла изнутри огнем. — С белым, медведь бы его побрал, драконом… Не знаю, откуда он взялся… Так глупо…

Будто наяву мне виделось, как на фоне белых облаков мелькает почти не отличимый от них силуэт и несется наперерез «крылу». Я даже не успеваю испугаться: ведь такого просто не может быть. Как могут двое не разойтись в воздухе, в этом безбрежном небесном океане? Столкновение, взрыв артефакта — «крыло» разворачивает и отбрасывает, будто детскую игрушку. Одно крыло дракона становится алым… он пытается выровняться в воздухе, но тщетно… И через какое-то мгновение, оба они — и Джей, и дракон падают вниз на камни…

«Нет… нет, пожалуйста… Нет-нет-нет!»

Казалось, что я кричу в голос… что я сорву его с концами. Лишь через некоторое время я поняла, что тихо бормочу эти «нет», уткнувшись носом в грудь Алирийскому и заливая слезами его жилет, а сам дракон, все так же крепко сжимая жертву в своих лапах, размеренно гладит меня по волосам и спине, словно несмышленыша.

— Его звали Эрвин, — глухо и очень ровно произнес Экхарт. — Ему едва исполнилось четырнадцать.

Я снова дернулась, скорее угадав, чем услышав за этим спокойствием отзвуки затаенного горя и, немного отстранившись, заглянула в его глаза.

— Он… ваш?… — продолжить я не смогла — разлетелась во мгновение ока на сотни золотистых искр — но он и так понял.

— Каждый из них — наш, — ответил, усмехнувшись с такой светлой печалью, что меня снова бросило в дрожь.

Он крепко обхватил ладонями мои плечи, и, склонившись так, что наши глаза оказались вдруг совсем близко, очень четко и раздельно произнес: «Ли, я хочу, чтобы ты ответила мне: где сейчас твой брат?»

— Он… он… — заблеяла я, но мысли ускользали и отказывались обращаться в слова. И с каждым таким провалом набирала силу злость на ящера: да как он смеет намеренно причинять мне боль, что он о себе возомнил? И когда эта злость заполнила меня изнутри, я снова рванулась, пытаясь скинуть его руки.

— Пустите, вы, изверг! Мне плевать, что вы там хотите… Вы сами прекрасно знаете ответ, и я не собираюсь больше вас развлекать!

Все мои попытки оказались совершенно бесполезными — драконьи лапы казались стальными кандалами, и во взгляде ящера блистала та же светло-голубая сталь. Мне только и осталось подвывать от бессильной ярости.

— Ответь — и все закончится, — произнес он, и не подумав хоть немного ослабить хватку.

— Садист! Живодер! Гад! — Бросала я ему в лицо, все еще пытаясь трепыхаться.

— Где он? — Алирийский лишь крепче сжимал пальцы на моих плечах, и в какой-то момент я не выдержала.

— Мертв! Джей мертв! — закричала я. — Слышишь ты, чудовище? Его больше нет… Ты это хотел услышать?

Это признание забрало все мои силы — и я затихла в руках дагона, едва не повиснув на нем безвольной тряпкой. Даже плакать уже не могла.

До этого мне казалось, что " свет померк» — это просто выражение. Оказалось, нет. Все краски вокруг стали блеклыми, грязными, будто я смотрела на мир через серое стекло. И с чувствами творилось то же самое. Все что я могла ощущать — это безмерную усталость и тупую ноющую боль в груди.

— Перенесите меня обратно, — попросила почти безразлично, не глядя на стоящего рядом мужчину.

— Хорошо.

Ящер наконец-то отпустил мои плечи, и я едва не пошатнулась, но заметив, что он снова намеревается меня подхватить, тут же сделала вполне уверенный шаг в сторону.

— Не трогайте меня, — попросила тихо. — Пожалуйста. Вы уже сполна отомстили за мои слова.

Он долго смотрел куда-то в сторону с непроницаемым выражением на лице, потом коротко кивнул, подхватил свой сюртук, мои вещи — и открыл переход в свой кабинет.

— Ли! — окликнул он меня на прощание. Я обернулась, разглядывая исключительно лацканы его сюртука. — Разве твой брат не достоин памяти?

Я молча развернулась и вышла прочь из его кабинета.

И первое, что сделала, вернувшись к себе в комнату — засунула почтовую шкатулку подальше под кровать.

* * *

— Я в горы.

Дартен отвлекся от старинного философского трактата, который изучал, посмотрел на стоящего перед ним друга — и зеленые змеиные глаза неприятно сузились.

— Не смешно, — произнес он.

— А я, если видишь, не смеюсь.

— Да уж вижу.

В представлении дагона Фаррийского хуже Эрха забавляющегося был только вот такой Эрх — серьезный до мрачности.

— Нашел время… Завтра Совет, не забыл? Мне совершенно не нравится…

— Успею. И не помню, чтобы я интересовался твоим мнением, — прервал Алирийский.

— А стоило бы. — Дарт поднялся на ноги и подошел ближе, разглядывая непривычно хмурое выражение лица Экхарта. — Хм… не знай я тебя, мог бы подумать, что стряслось что-то серьезное, а так — скорее предположу, что ты снова…

— Не знай я тебя, — в тон ему протянул воздушник, не дав Дартену договорить, — уже на третьем слове ты получил бы по морде.

Фаррийский поморщился от подобной грубости и покачал головой.

— Ладно, раз шутишь — если это можно назвать шутками