Предатель. Сердце за любовь - Лия Латте

Когда музыка стихла, и мы остановились, я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он не сразу отпустил меня, еще несколько секунд удерживая в объятиях.

— Спасибо за танец, — прошептал он, его голос был более хриплым и низким, чем обычно.

Когда гости стали понемногу расходиться, Марк подвел меня к выходу.

— Вы прекрасно справились, Наталья, — сказал он уже в машине, когда мы ехали домой. — Вы были неотразимы. И очень убедительны. Особенно в танце.

— Я старалась, — тихо ответила я, чувствуя себя опустошенной, но одновременно и странно взволнованной. Этот вечер, этот танец… они что-то изменили. Во мне. В нас.

— Кравцов будет доволен, — усмехнулся Марк. — Думаю, мы обеспечили ему достаточно «материала» для суда.

Он помолчал, отвернулся к окну, а потом неожиданно добавил, не оборачиваясь:

— Но если честно, Наталья… сегодня я почти забыл, что это игра.

Глава 32: Горькая ложь

«Сегодня я почти забыл, что это игра».

Слова Марка, брошенные им прошлой ночью, никак не шли у меня из головы. Они звучали снова и снова, заставляя сердце то замирать, то пускаться вскачь. Что он имел в виду? Была ли это очередная, еще более изощренная уловка, чтобы я глубже вжилась в роль и стала еще убедительнее на суде?

Или… или он действительно на мгновение позволил себе забыть о сделке, о фонде, о Стасе, обо всей этой паутине лжи, в которой мы оба запутались?

Эта мысль одновременно пугала и необъяснимо притягивала. Я гнала ее, пыталась убедить себя, что все это – лишь часть его сложной игры, но что-то внутри меня отчаянно хотело верить в другое.

Я вспоминала его взгляд во время танца, когда он представлял меня своей невестой, почти осязаемую гордость в его голосе, тепло его руки, когда он вел меня через зал, его неожиданный комплимент… Все это было так похоже на правду, так соблазнительно реально.

Но потом холодный рассудок брал свое. Я вспоминала его расчетливость, то, как легко он переключался с роли «влюбленного жениха» на роль бесстрастного начальника. Вспоминала условия нашей сделки.

Нет, я не должна обманываться. Это все еще игра. Опасная, сложная, но игра. И я должна помнить свое место в ней.

Следующие несколько дней прошли в относительном затишье, если не считать моего внутреннего смятения. Максима перевели в палату интенсивной терапии. Состояние его оставалось тяжелым, и врачи, опасаясь вирусов и возможных осложнений, пускали меня к нему лишь на очень короткое, строго регламентированное время.

Эти редкие, драгоценные минуты, когда я могла видеть его улыбку, держать за теплую ручку, были единственным, что по-настоящему придавало мне сил и возвращало веру в лучшее.

Сегодня мне разрешили побыть с ним чуть дольше обычного. Я сидела у его кровати, перебирая его мягкие волосики. Максим выглядел немного лучше, даже порозовел.

— Мамочка, а почему папа не приходит? — его тихий голос, как всегда, резанул по сердцу. — Он знает, что я болею? Он придет?

Вопрос, которого я так боялась. Ком подкатил к горлу. Как объяснить этому маленькому, измученному болезнью человечку всю низость и предательство его отца? Как сказать, что тот, кого он ждет, не просто не придет, а отказался от него, назвав «бракованным»? Что он сейчас пытается отнять его у меня, используя самые грязные методы?

— Папа… — я запнулась, судорожно ища слова, которые не ранили бы его еще больше. — Папа сейчас очень далеко, солнышко. У него… у него много работы.

Ложь. Горькая, отвратительная ложь. Но что я могла сказать? Правду? Нет, он еще слишком мал, слишком слаб для такой правды.

— А он позвонит? — не унимался Максим. — Я хочу ему рассказать про машинку, которую мне дядя Марк подарил.

Дверь палаты тихо скрипнула и вошел Марк, но мы с Максимом, поглощенные разговором, не сразу это заметили. Только когда я подняла голову, чтобы посмотреть на часы, я увидела его, стоящего на пороге.

Его лицо было, как всегда, непроницаемым, но во взгляде читалось напряженное внимание. Он, без сомнения, слышал последние слова Максима о подарке и, возможно, мой мучительный ответ о «далеком папе». От этой мысли мне стало не по себе, щеки вспыхнули.

— Я… я не знаю, малыш, — я поцеловала Максима в лоб, пряча свои глаза. — Может быть, позвонит. Ты главное поправляйся, набирайся сил. Это сейчас самое важное.

Максим вздохнул, но, кажется, удовлетворился моим ответом. А я еще долго сидела рядом, чувствуя себя последней обманщицей, и сердце мое разрывалось от боли и бессилия. Эта ложь сыну была, пожалуй, самой тяжелой частью всей той лжи, в которой я жила.

Марк молча подошел к кровати, его лицо было по-прежнему серьезным. Он принес Максиму новую книжку с картинками.

— Привет, чемпион, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Как ты сегодня?

Пока Максим с восторгом рассматривал подарок, Марк отозвал меня в сторону.

— Наталья, — начал он тихо, но в его голосе слышались стальные нотки, — я понимаю, как вам тяжело. Но вы не должны так терзаться. Игорь Лебедев не заслуживает ни ваших слез, ни ожиданий Максима.

Я молча кивнула, не зная, что ответить. Его слова были жестоки, но справедливы.

В этот момент у Марка зазвонил телефон. Он быстро взглянул на экран, и его лицо мгновенно стало еще более напряженным.

— Да, Александр Игоревич, — коротко бросил он в трубку. — Что? Когда? Понял. Будем.

Он отключился и резко повернулся ко мне.

— Судебное заседание назначено на послезавтра. Первое слушание. Похоже, наши противники решили не терять времени даром.

Послезавтра. Так скоро. Холодная волна страха снова подкатила к горлу.

— Как послезавтра? Но… мы же не успеем… Максим… он все еще…

— Мы будем готовы, Наталья, — перебил он меня жестко, не давая панике завладеть мной. — У нас нет другого выбора. И Максим… он поправляется. Он сильный мальчик. Он справится. И мы справимся.

Он говорил уверенно, властно, но я видела, как в глубине его глаз мелькнула тень… беспокойства?

— Послезавтра? — неожиданно раздался тоненький голосок Максима. Он внимательно слушал наш разговор. — А что будет послезавтра? Меня выпишут?

Марк на мгновение замер, потом