Если бы не моя малышка - Кейт Голден

Он осторожно отстраняет меня, и я жду, что он сейчас извинится. Вежливо — ведь он тактичен, заботлив, не хочет меня смутить — прервёт это странное объятие и отправит меня спать.

Но вместо этого он смотрит на меня сверху вниз и негромко произносит: — Клементина, можно я попробую кое-что?

От его тёплого, сосредоточенного взгляда я теряю дар речи. Только киваю, не отрывая от него глаз.

Он наклоняется — ему это явно даётся с усилием, ведь он почти на полтора фута выше меня. Когда его лоб касается моего, нос скользит вдоль моего, я слышу его неровное дыхание. Слышу, как в горле бьётся пульс. Его губы замирают напротив моих, мягкие и полные, и я словно зачарована этой близостью.

Эти большие руки — те самые, что каждую ночь покоряют гитару, — медленно скользят к моим бёдрам. Он притягивает меня к себе, но не настолько, чтобы наши тела соприкоснулись полностью. Держит уважительную дистанцию, и от этого разочарование просто захлёстывает. Мне хочется чувствовать жар под его одеждой.

Но стоит его губам лишь коснуться моих, как всё исчезает — и сомнения, и ожидание. Я вспыхиваю, как звезда. Замираю в этом мгновении, в котором могла бы остаться навсегда, а мы даже толком не поцеловались.

Кажется, я издала какой-то звук. И в ту же секунду всё его самообладание растворяется вместе с тихим выдохом. Он касается кончиками пальцев моего подбородка, поворачивает моё лицо и позволяет мне самой сократить расстояние.

Поцелуй целомудренный, как он и обещал, но всё равно — самое чувственное, что я когда-либо переживала. Его ладонь скользит по моей челюсти вниз, к шее, губы движутся медленно, мягко. И вот он наконец прижимается ко мне, я чувствую через ткань тяжесть его желания. Между ног пульсирует больное, нетерпеливое напряжение — оно было там ещё до того, как он коснулся моих губ.

Без языка. Без рваного дыхания. Он отстраняется, и всё заканчивается, едва успев начаться. Если бы я могла издать хоть звук — я бы застонала. Умоляла о продолжении. Но сердце бьётся так быстро, что я могу только дышать, всё ещё в его руках.

Он тоже едва дышит. Его хриплое дыхание касается моих губ, а мой неровный вдох заставляет его сжать моё бедро сильнее. Мне нужны его руки на голой коже. Я скольжу ладонями от его груди к шее, надеясь, что мой топ поднимется и откроет хоть дюйм тела — чтобы он провёл там пальцами.

Майка действительно приподнимается, но он не поддаётся. Слишком сдержанный. Его глаза темнеют, становятся глубже. Кажется, он борется с самим собой.

Не задумываясь, я подношу руку к его щеке — под пальцами чувствую жёсткую щетину. Он настоящий мужчина. Если бы он сказал, что спит в пещерах и питается корой, я бы поверила.

— Тебе мешает? — спрашивает он хрипло. — Я побреюсь.

Я качаю головой. — Даже не думай.

Он мягко проводит большим пальцем по моей ладони и вниз, вдоль запястья. В его глазах — почти мучительная жажда.

— Я почти на десятилетие старше тебя.

— Восемь лет, — возражаю я. — Или, может, семь с половиной. Когда у тебя день рождения?

Его губы едва заметно дергаются. — Так считают только те, кто любит мухлевать.

— Мы оба взрослые люди. И ты не первый мужчина за тридцать, которого я целовала.

Выражение, появившееся на его лице, могло бы вмять сталь.

— Вот как.

Я склоняю голову, признаваясь, и его напряжённый выдох скользит по моим губам. Я тяну его к себе, чтобы почувствовать это дыхание ближе, но он остаётся стоять, прочный, как дуб.

— Я твой работодатель.

Я качаю головой. — Мой работодатель — Джен.

— Но между нами всё равно есть разница в положении. Я хочу учитывать это, — тихо говорит он, переплетая пальцы с моими волосами и убирая пряди с моего лица. — Я бы не хотел поставить тебя в…

— Эй, — перебиваю я. — Со мной всё в порядке. Я взрослая.

Трезвое понимание и какое-то странное сожаление искажают его черты, и у меня сжимается живот.

— Ладно. Думаю, ты не будешь против, если мы… это… оставим между нами?

И вот теперь тревожные звоночки наконец звенят у меня в голове. Не потому что он просит сохранить поцелуй в тайне — я знаю, насколько Холлоран ценит личное пространство.

Нет, тревогу вызывает то, что он этим подразумевает. Будто наш поцелуй — это первая глава длинной истории. Будто мы стоим на краю чего-то.

— Не думаю, что есть о чём рассказывать, — говорю я, отпуская его шею. — Это всего лишь поцелуй. — Я королева небрежности. Но колени у меня дрожат.

Он, должно быть, чувствует, как напряжение свивается во мне, потому что его взгляд закрывается, и на лице появляется досада — на самого себя.

— Верно.

И всё же, несмотря на бурю в его глазах, его палец снова легко скользит по моему подбородку — и от этого простого движения меня пробивает дрожь. Глаза готовы закатиться. Каждое его прикосновение — как ток, как лучшее из всех возможных ощущений. И всё громче звенят внутренние тревоги. Когда его пальцы лениво проходят по моей шее, я непроизвольно издаю тихий звук. Если он это замечает, то слишком благороден, чтобы подать вид.

— Всего лишь поцелуй, — повторяет он, отступая. — Понял.

14

— Нет, это не пойдёт, — цокает языком Инди, хмуря брови.

Она, конечно, права: на ней платье-бэби-долл, наверное, выглядит сногсшибательно — она ведь на девяносто процентов состоит из ног, — а я в нём выгляжу просто как кукла. Настоящая. Может быть, Кит из коллекции American Girl. Я мрачно смотрю на своё отражение в искривлённом зеркале автобусного санузла.

— Спасибо, — бурчу я.

— Не хмурься, — говорит Инди, уже зарывшись лицом в свой чемодан, стоящий на крышке унитаза. — У меня есть ещё одна идея.

Мы торчим здесь уже дольше, чем я вообще готова проводить времени в автобусном туалете, но не могу отрицать, что передышка от гостиной — настоящее облегчение. С тех пор как три ночи назад Холлоран меня поцеловал, воспоминание о его губах преследует меня каждую секунду. Я удивляюсь, что ещё умею ходить, не говоря уже о том, чтобы петь ему перед тысячами фанатов. Если это и есть влюблённость — увольте. Хочу чек. Верну, получу полный возврат, спасибо.

Не то чтобы он не пытался