Обреченные души - Жаклин Уайт

Ропот стал громче, превратившись в бурлящее подводное течение догадок и удивления. Теперь я чувствовала на себе взгляд отца — тяжесть, к которой я давно привыкла. Вален продолжал держать меня за руку, словно бросая вызов любому, кто осмелится усомниться в его правах.

— Мы стоим на пороге новой эры, — заявил Вален, и в зале снова воцарилась тишина. — Эры, когда Варет и Ноктар связаны не войной, а браком. Кровью. Узами более крепкими, чем любой клинок или договор.

Затем он повернулся ко мне, притянув ближе с собственнической уверенностью, которая не оставляла места для сомнений.

— И этот союз был бы невозможен без моей невесты, — мягко сказал он, хотя его слова легко долетели до каждого угла зала. У меня перехватило дыхание, когда его взгляд так пристально встретился с моим. — Женщины, которая очаровала меня так полно.

Он замолчал, изучая мою реакцию, видя, как участилось мое дыхание, как я поняла, что мои зрачки расширились.

Затем он поднял свой бокал к толпе.

— За будущую королеву Ноктара, — его голос стал громче. — И за то, чего мы достигнем вместе.

Знать разразилась аплодисментами — какофония одобрения и покорности заглушила любые несогласные голоса. Никто и никогда не произносил в мою честь тостов, и я была совершенно, абсолютно выбита из колеи, даже зная, что так и должно быть.

Губы Валена коснулись моих костяшек в пародии на галантность, прежде чем он увел меня с помоста. Мое сердце грохотало в груди. Не от страха или нежелания, а от чего-то куда более опасного.

От желания.

Смертоносное проклятие желания

Тяжелая дубовая дверь закрылась за нами с окончательностью, от которой по спине пробежал холодок.

Мы стояли на пороге брачных покоев — мой новый муж и я — окруженные ароматом белых роз и свечей из пчелиного воска. Золотистый свет играл по богато обставленной комнате, цепляясь за вышитые гобелены и отбрасывая длинные тени на стены.

Вален отпустил мою руку; его темные глаза оглядели наше убежище с той же расчетливой точностью, какую он демонстрировал на протяжении всего свадебного пира. И все же теперь в них появилось что-то еще, что-то голодное и целеустремленное, от чего мой пульс участился помимо моей воли.

Я сделала нерешительный шаг вперед; гранаты на моем багровом платье поймали свет свечей, словно капли свежей крови. Покои были подготовлены с мучительным вниманием к деталям. Белые розы свешивались из серебряных урн, их аромат смешивался с пряностью благовоний. Огромная кровать, доминирующая в центре комнаты, была задрапирована шелками глубочайшего багрового и золотого цветов — цветов наших недавно объединившихся королевств.

Корона моей матери все еще тяжело покоилась на моей голове — напоминание обо всем, что я принесла в этот союз.

— Одобряете? — спросил Вален голосом более мягким, чем я когда-либо от него слышала. Он прошел мимо меня, его пальцы с удивительной деликатностью скользнули по вазе с розами.

Я изогнула бровь, не готовая к этому почти нежному вопросу.

— Здесь… красиво, — признала я, не желая доставлять ему удовольствие своим полным восхищением. — Хотя мне интересно, кто выбрал белые розы. Весьма недвусмысленный намек в брачную ночь, не находите?

Медленная улыбка расплылась по его лицу, превращая суровые черты во что-то опасно прекрасное.

— Не каждый символ несет в себе тот смысл, которому вас учили, принцесса. — Он вытащил из букета один белый цветок, крутя его в пальцах. — В Ноктаре белый цвет означает не чистоту, а капитуляцию.

— Тогда они выбрали неудачно, — ответила я, вызывающе вскинув подбородок. — Ибо я ни в чем не капитулировала.

Вален медленно подошел ко мне, все еще держа розу в пальцах.

— Разве? — Он протянул руку, с щемящей нежностью проведя мягкими лепестками по моей щеке. — Вы стоите в наших брачных покоях, носите мои цвета, связаны со мной кровью и клятвой.

Бархатное прикосновение цветка разожгло что-то внизу живота — теплую спираль предвкушения, которую я не смогла подавить. Я ненавидела то, как легко он на меня влиял, как мое тело отзывалось на его близость с постыдным рвением. Вино с пира все еще гудело в венах, притупляя острые углы моего сопротивления.

— Формальности, — прошептала я, и мой голос предал меня своей прерывистостью.

Он усмехнулся, звук провибрировал в крошечном пространстве между нами.

— Какая непокорность, даже сейчас. — Его свободная рука поднялась к моему лицу, кончики пальцев призраком скользнули по линии челюсти. — Вам это идет.

Я не ожидала нежности от Кровавого Короля. Я мысленно готовилась к жестокости, к доминированию, к боли, а не к этому осторожному прикосновению, которое грозило разрушить меня более основательно, чем могло бы любое насилие. В груди сжалось от смятения, от желания, от ужасного подозрения, что это тоже была форма завоевания, к которой я не подготовилась.

— Повернитесь, — мягко скомандовал он, и его пальцы опустились мне на плечо.

Я повиновалась, скорее из любопытства, чем из покорности, повернувшись к нему спиной. Свечи замерцали, словно реагируя на мое участившееся дыхание, отбрасывая наши тени в гротескных пропорциях на дальнюю стену. Я чувствовала его тепло позади себя, его дыхание шевелило пряди волос, выбившиеся из сложной прически во время ночных празднеств.

Я вздрогнула, когда его пальцы нащупали застежки моего платья, работая с нарочитой, неторопливой точностью.

— Мне казалось, я вас не пугаю, принцесса, — заметил он, его голос был низким и интимным.

— Ваша репутация бежит впереди вас, — выдохнула я, изо всех сил стараясь сохранить голос ровным, чувствуя, как расстегиваются первые крючки, как тяжелая ткань ослабевает на плечах. — Вы так и не подтвердили, правдивы ли остальные истории, окружающие печально известного Мясника.

— Они все правдивы, — ответил Вален, и его костяшки скользнули по моей обнаженной коже, пока он продолжал свою работу. — И ни одна из них. Легенды растут как сорняки, заглушая правду.

Платье ослабло еще больше, соскользнув и обнажив ключицы. Я чувствовала, как его глаза следят за обнажающейся кожей с голодом, который должен был бы меня напугать. Вместо этого ответный жар вспыхнул внизу живота.

Я знала мужчин и раньше. Все это были быстрые, вороватые встречи, украденные в тенях, моменты физической разрядки, которые оставляли меня в конечном итоге неудовлетворенной, но временно отвлеченной. Никто не раздевал меня с таким терпением, с таким сосредоточенным вниманием. Никто не превращал снятие одежды в таинство.

— И какова же тогда правда? — спросила я; мой голос звучал тверже, чем я себя чувствовала, пока его пальцы продолжали свой размеренный