Обреченные души - Жаклин Уайт

— Правда, — сказал он, понизив голос, — не так уж сложна. — Последняя пуговица поддалась, и мое платье распахнулось, удерживаясь только на плечах. — Я правитель, завоеватель, и я всегда беру то, что принадлежит мне.

Когда поддалась последняя застежка, Вален стянул платье с моих плеч. Багровый шелк соскользнул по моему телу, как кровь, текущая из раны, собравшись у моих ног богатой лужей ткани. Я стояла перед ним только в тонкой сорочке, серебряной короне и остывающем воздухе комнаты.

— Вы дрожите, — заметил он, и его руки легли на мои обнаженные плечи. Его прикосновение было горячим — неестественно горячим, — словно под его кожей горела лихорадка.

— Здесь холодно, — прошептала я, не желая признавать, что именно его прикосновение, а не температура, вызвало дрожь, бегущую по моей коже.

Его большие пальцы очертили маленькие круги на моих лопатках.

— Тогда, возможно, нам стоит вас согреть. — Со щемящей нежностью его пальцы скользнули под бретельки сорочки, спуская их вниз по моим рукам. Тонкая ткань присоединилась к платью на полу, оставив меня перед ним обнаженной, уязвимой так, как я никогда себе не позволяла.

И все же он не сделал попытки прикоснуться ко мне дальше. Я чувствовала его взгляд как физическую ласку, вбирающую в себя каждый изгиб, каждую тень, каждое несовершенство моей обнаженной формы. Тишина растянулась между нами, натянутая невысказанным намерением.

— Повернитесь, — снова скомандовал он; его голос теперь звучал грубее, выдавая трещину в его идеальном контроле.

Я повернулась к нему лицом, отказываясь прикрываться или показывать стыд. Кровавый Король стоял передо мной полностью одетый в свой свадебный наряд, и контраст наших состояний заставил мои щеки гореть от чего-то иного, нежели смущение.

Динамика власти всегда очаровывала меня, и эта — покоренная невеста, обнаженная перед своим королем-завоевателем, — должна была бы наполнить меня яростью. Вместо этого я обнаружила, что опьянена голодом в его глазах, тем, как его взгляд пожирал меня с нескрываемым восхищением.

С почтением, которое меня удивило, Вален потянулся к короне, все еще украшавшей мою голову. Его пальцы работали осторожно, вынимая украшенные драгоценностями шпильки, крепившие ее к моей сложной прическе. Одна за другой шпильки освобождались, позволяя темным прядям упасть на мои плечи.

— Это, — сказал он, с неожиданной осторожностью снимая серебряный обруч с моей головы, — поистине сокровище. — Он подошел к небольшому столику на другой стороне комнаты, положив на него корону с деликатностью, какую можно было бы проявить к святой реликвии. — Не варетская работа. Гораздо древнее.

— Она принадлежала моей матери, — сказала я не подумав, вино развязало мне язык. — Подарок от моего отца.

Глаза Валена слегка сузились.

— Интересно, — пробормотал он, хотя и не стал расспрашивать дальше.

Когда он снова повернулся ко мне, в выражении его лица что-то изменилось. Он изучал меня с новой интенсивностью, как будто по-настоящему видел впервые.

— Я не питаю ложных иллюзий, будто до этого момента вы были нетронуты, — сказал он; его голос был небрежным, несмотря на тяжесть слов.

Внезапная смена темы застала меня врасплох. Я подумала о Дариусе, о его теле, прижатом к моему в промокшем от дождя саду. Об угрозе Валена. При этом воспоминании страх свернулся узлом в животе, но я отказалась это показать.

— К счастью для вас, — просто ответила я, встретившись с ним взглядом с холодным равнодушием. — Я бы не хотела вас разочаровать.

Улыбка изогнула его губы, превратив суровые черты во что-то почти располагающее.

— О, напротив, жена, — пробормотал он, и его голос прозвучал почти как мурлыканье удовлетворения. — Я весьма доволен.

Затем он подошел ко мне; его движения были такими же плавными и целеустремленными, как у хищника. Я мысленно приготовилась к грубости, к заявлению прав, которого я ожидала от этого человека, этого короля. Вместо этого его рука обхватила мою челюсть с удивительной нежностью, большой палец очертил контур нижней губы.

— Вы были с мужчинами, которые брали свое удовольствие, не заботясь о вашем, — констатировал он; это был не вопрос, а уверенность. — С мужчинами, которые видели в вас средство для достижения цели, а не партнера в наслаждении.

В ответ я ничего не сказала. Мой опыт был в основном транзакционным. Моменты связи, которые служили моим потребностям в отвлечении и контроле в той же мере, в какой они служили желанию моих партнеров разрядиться. Дариус был внимателен, по-своему, но даже он никогда по-настоящему не ставил мое удовлетворение выше своего собственного.

— Ваше молчание подтверждает мои подозрения, — сказал Вален, его большой палец все еще очерчивал чувствительный изгиб моей губы. — Как неудачно для них — иметь в своих руках такое сокровище и не суметь оценить его по достоинству.

От его слов в груди расцвело тепло — чувство, которое я тут же попыталась подавить. Это была тактика, не более того. Красивые слова, призванные усыпить мою бдительность. Мной не так-то легко манипулировать.

— И вы считаете себя более умелым? — бросила я вызов, мой тон был нарочито презрительным.

Улыбка Валена стала шире, его глаза блеснули чем-то средним между весельем и обещанием.

— Я считаю, Мирей, что вы заслуживаете того, чтобы вам поклонялись так же тщательно, как вами пренебрегали.

Прежде чем я успела придумать ответ, он наклонился и прижался своими губами к моим. Поцелуй был поразительным в своей нежности — осторожное исследование, а не завоевание. Его губы двигались по моим с заученной медлительностью, скорее уговаривая, чем требуя ответа. Я оставалась неподвижной, застряв между побуждением сопротивляться из принципа и желанием поддаться неожиданной нежности его подхода.

Когда его язык очертил линию моих губ, прося входа, а не форсируя его, что-то внутри меня сдалось. Я открылась ему с тихим звуком, который мог быть капитуляцией, а мог быть и облегчением. Его руки обвили меня, прижимая к твердому теплу его все еще одетого тела. Контраст текстур — мягкий бархат его камзола против моей обнаженной кожи, прохладный металл его пуговиц, вдавливающийся в мою плоть, — послал по мне дрожь осознания.

Его поцелуй постепенно углублялся — медленное нарастание интенсивности, от которого у меня перехватило дыхание. Его руки почтительно оставались на моих ребрах, не блуждая и не хватая, хотя я чувствовала сдержанность в его прикосновении, тщательно сдерживаемую энергию. Я ожидала, что меня пожрут, возьмут. Я не ожидала, что мной будут наслаждаться.

Когда он наконец разорвал поцелуй, я дрожала. Не от страха или холода, а от потребности, в которой никогда себе не позволяла признаться. Взгляд, которым он смотрел на меня сверху вниз, был не триумфом, которого я ожидала, а чем-то более темным, более сложным.

— На вкус ты слаще,