Сломя голову - Дэм Джули

Но все-таки запищала. Когда мы делали виражи то вправо, то влево по ходу движения — или, возможно, наклонялись из-за неправильного распределения веса, — я прижималась щекой к спине Лолы и открывала глаза только от толчков. Конечно, я не догадывалась, где мы, но видела в проезжающих мимо автомобилях людей, глазеющих на нас, они разевали рты; а потом корчились в истерическом смехе. Сначала Катерина, теперь это. Я устала быть в центре необычных шоу.

Спустя пять тошнотворных минут Хельмут-бой влетел на другую парковку и остановился посреди тротуара напротив большого бетонного здания эпохи семидесятых. Я быстро прикрыла глаза, когда он глушил мотор и слезал с сиденья.

— О'кей, девушки, вперед.

Он помог нам обеим слезть с «веспы» и повел к входу. Нажал на какие-то цифры, и зазвучал зуммер — дверь открыта. Мы миновали еще одну дверь с кодовым замком, затем гуськом проследовали в маленький лифт, в котором надо было закрыть за собой рукой дверь, складывающуюся гармошкой. Я слышала скрип от ременного привода, когда лифт медленно поднимал нас в верхнюю часть здания. Достигнув четвертого этажа, лифт рывком остановился, и дверь медленно отползла в сторону. Хельмут-бой выпихнул нас направо. Я продолжала идти, когда он окликнул меня:

— Можешь открыть глаза. Вон та квартира слева.

Я несколько раз моргнула и поспешила назад по коридору. Желтые цветочные обои облупились на углах, и даже при тусклом освещении (одна из голых лампочек на потолке перегорела) можно было разглядеть некоторые забавные пятна в форме улья — пышной женской прически — на сером ковровом покрытии. Я сняла с глаз Лолы повязку.

— Нервничаешь? — спросила она.

Я ответила взволнованной ухмылкой.

— Господи! Сердце трепещет! — И огляделась вокруг. Хельмут-бой стал едва заметным.

— Вот мы и здесь. — И Лола постучала в дверь двумя сериями из трех ударов.

Ничего.

Она подождала секунд двадцать и снова постучала.

— Луис-Хайнц?

На сей раз, я услышала чьи-то тихие шаги за дверью.

— Que est-ce?[31]— произнес приглушенный мужской голос, казавшийся удаленным от двери шагов на десять.

— C'est Lola![32]— крикнула она в ответ бесплотному голосу. И повернулась ко мне: — Странно. Луис-Хайнц не говорит по-французски.

— Что? Ты не предупредила! На каком же языке он говорит? — спросила я бешеным шепотом.

— На испанском, ретороманском и эсперанто.

— Эспер-чего?

— Эсперанто. Это загадочный язык, придуманный каким-то утопистом, который хотел создать всеобщее универсальное средство общения. Родители Луиса-Хайнца не говорили на языке друг друга, поэтому выучили эсперанто. По крайней мере так я поняла из его объяснений.

Я тупо уставилась на нее.

— Они были хиппи…

— Даже не собираюсь начинать беспокоиться о том, каким образом, ради всего святого, мы предполагаем с ним общаться, — заявила я значительно более взволнованным шепотом. — Первым делом главное. Что теперь?

Лола снова постучала.

— C'est Lo-la, — произнесла она медленно. — L'agent de presse[33].

Человек за дверью шагнул ближе к двери и остановился. Я слышала, как неизвестный какое-то мгновение шуршит у глазка — и как он выругался. — Merde![34]— пробормотал он.

Послышался звук, отодвигаемых дверных засовов и открывающихся замков, прежде чем дверь начала медленно, миллиметр за миллиметром, со скрипом открываться.

Я отступила назад и затаила дыхание. Действительно, merde.

И клянусь именем святой модной троицы — Ко-ко, Карла и Ива — это был Жак.