Невеста Субботы - Екатерина Коути

У меня нет иного выхода, кроме как подчиниться. Ощущение тепла, создаваемое персиковым колером обоев, оказывается иллюзорным. Камин не разожжен, паркет ледяной коркой стелется под ногами, и пальцы судорожно поджимаются — зябко.

— Да вы, я погляжу, устали. Что и говорить, ночка у вас выдалась о-го-го! Такая же насыщенная событиями, как мое утро. Кстати, позвольте представиться — Уильям Локвуд, старший инспектор сыскного отдела Столичной полиции Скотленд-Ярда. Вас, надо полагать, не удивляет мое присутствие?

Бессильно мотаю головой. После встречи с Бароном Самди меня уже ничем не удивишь.

— Рад слышать! Посему уговоримся так — вы ответите на мои вопросы, после чего мы все отправимся на покой, и вы в том числе.

В противоположность жаре, от которой мозги разжижаются до консистенции горячей патоки, холод оказывает на меня иной, более благотворный эффект. Я собираюсь с мыслями.

— Спрашивайте, сэр.

— Почему вы убили свою двоюродную тетку, миссис Ланжерон?

Инспектор произносит фамилию на английский манер, как «Лэнджерэн», так что я не сразу понимаю, о ком идет речь, и морщу лоб, вместо того чтобы криком выдать себя. Выходит, тетя Иветт все же мертва. Как я и боялась. Как я и хотела. Вот только убила ее не я. Нет, не я! Я точно помню, что не успела загадать третье желание, прежде чем рой бабочек сбил меня с ног.

Или успела? Память у меня сплошь в черных, болезненных струпьях. Подтеки мрака, минуты или целые часы, за которые я не могу отчитаться. Один из таких припадков кромешного забвения настиг меня этой ночью. Что делало мое тело, пока душа копала себе могилу?

Первый порыв — удариться в слезы и повиниться во всем — уступает место безудержному желанию жить. Так человек, которого долго держали под водой, пьет воздух большими, надрывающими грудь глотками. Пред моим мысленным взором еще темнеет разрытая яма, и комья грязи блестят на саване девушки, несчастнее которой нет на всем белом свете. Нет, я не хочу туда! Не хочу стать ею! Раз уж я вырвалась от смерти, что мне эта передряга? Выкарабкаюсь как-нибудь.

Пока что выход мне видится один — прибегнуть к правилу, которое не раз выручало проштрафившихся рабов. Будучи загнанным в угол, отпирайся. Заговаривай зубы, пусти язык вскачь, найди себе тысячу оправданий, но не признавай вины. Потому что белые — странный народ. Утверждают, будто во всем полагаются на закон, а на самом деле выносят приговор под настроение. Подвернешься хозяину под горячую руку, и тебе взлохматят спину за разбитое блюдце. Если же масса благодушествует, то и за побег можно отделаться малой кровью, а то и вовсе обойтись без кары.

«Нет, масса, Господь мне свидетель, ей-же-ей, святые угодники не дадут соврать, ах, что такое масса говорит, да нет, я об том ни слухом ни духом, меня там близко не стояло!»

— Я ее не убивала, — говорю я и смотрю ему прямо в глаза. Белки у инспектора тусклые, желтоватые. С печенью не все ладно.

— Вы, видимо, не расслышали вопрос. Я не спрашивал, убивали вы ее или нет. Ваша вина не вызывает сомнений. Служанка показала, что вчера около трех часов пополудни покойная вызывала вас к себе на разговор, после чего вы в ажитации поехали в церковь Французской Богоматери на Лейстер-сквер, откуда вернулись в половине девятого, когда десерт был уже на столе. Сославшись на нездоровье, вы поднялись к себе. Миссис Ланжерон вернулась домой за полночь и открыла дверь своим ключом, потому что все домашние к тому времени спали. Кроме вас. Припоминаете?

— Нет.

— До того, как миссис Ланжерон успела переодеться и отойти ко сну, вы прокрались в ее опочивальню и убили свою благодетельницу.

— Как… как она была убита?

— Станете ли вы утверждать, будто не помните, как убивали миссис Ланжерон?

Столь лихо закрученный вопрос приводит меня в замешательство:

— Да… то есть нет. И я ее не убивала!

— Убили. Вы проломили ей череп. Не самый женственный способ расправы, но, возможно, в ваших широтах так и принято. Кровь у вас кипучая, южная. Зачем тратить время, подмешивая мышьяк в овсянку, как это принято среди ваших английских товарок?

Лучи солнца пробиваются сквозь туман и робко поглаживают меня по спине, суля долгожданное тепло. Я опускаю глаза и вдруг замечаю, что тонкая ткань сорочки на свету кажется полупрозрачной. Очертания моих ног и бедер четкие, как будто их обвели карандашом. Проклятье! Из всех пыток инспектор выбрал самую мучительную — пытку стыдом. Проще во всем сознаться, чем стоять полуголой перед белыми джентльменами!

— Я замерзла. Нельзя ли принести мне шаль?

— Шаль? — Моя дерзость забавляет следователя. — Если бы поблизости находилась ваша камеристка, вы, конечно, послали бы ее за шалью, зеркальцем или иным предметом дамского туалета. Однако вы на допросе, мисс. В текущих обстоятельствах ваша просьба неуместна.

— Могу сходить, сэр, — предлагает констебль, рьяный не по разуму.

— Стойте, где стоите, Браун.

— Но мистер Локвуд! — протестует седовласый джентльмен. — Бедняжка дрожит как осиновый лист. Для выходцев из Вест-Индии губительны наши холода.

— Любезный доктор Вудсайд! В наших общих интересах как можно скорее разобраться с этим делом, которое, увы, не обогатит анналы криминалистики, поскольку яйца выеденного не стоит. А когда с ним будет покончено, я пойду к себе в клуб, а вы к миссис Вудсайд на чай с тарталетками. Звучит заманчиво, не правда ли?

— И все же, сэр…

— Если вам не нравится, как я веду допрос, подайте на меня жалобу. Ну, так что, мисс? Что-нибудь вспомнили?

Отвечаю без запинки:

— Я не убивала тетю Иветт. Мое сердце обливается кровью от тяжкой утраты. Но на руках моих крови нет.

Раздаются хлопки, громкие, как будто одним вальком для стирки колотят о другой.

— Брависсимо! А вы, как я погляжу, актриса недурная. Хотел бы я увидеть вас на подмостках. Только не в Ковент-Гардене, а перед Ньюгейтской тюрьмой.

— Что здесь происходит?

Оттеснив констебля, в гостиную врывается Джулиан Эверетт. Сюртук отглажен и вычищен безупречно, но черный галстук повязан кое-как, а на одной манжете не хватает запонки. По всем признакам, одевался он в страшной спешке. Тускло-рыжие волосы всклокочены похуже моих — в кебе пятерней расчесывался. При виде меня — с босыми ногами, практически раздетой предательскими лучами солнца — Джулиан на краткий миг теряет самообладание. Он подскакивает ко мне, срывая на ходу сюртук. Единственная запонка, звякая, катится по паркету.

Я готова броситься ему на шею. Или в ноги, если черная кровь одержит во мне верх. Вместо этого я приподнимаю кудри, позволяя избавителю укутать мне плечи сюртуком.

— Что вы себе позволяете, мистер Локвуд? Что за варварский допрос? Мистер Хендерсон, главный комиссар полиции, будет поставлен в известность о вашем возмутительном поступке.