Единственные - Далия Трускиновская

– Как – «почти»?

– Польский. Давай я тебе дам десяток. Это семьдесят рублей. А твой навар – я тебе на следующей неделе хорошие колготки достану, осенью пригодятся.

– Знаешь что? Я тебя с Региной познакомлю! – догадалась Илона. – Она вечно что-то приносит, всем на свете спекулирует. Так она твои брасматики и это… реализует.

– Так конкурентка же! – рассмеялся Яр.

– А ты с ней как-нибудь договорись.

– Договорись? А что она из себя представляет?

– Ну… не красавица… Одевается лучше всех! Она из богатой семьи. На всех смотрит свысока, – стала припоминать Илона.

– А лет ей сколько?

– Двадцать девять исполнилось.

В корректуре было заведено скромненько праздновать дни рождения, поэтому Илона знала возраст всех коллег.

– Двадцать девять и не замужем. Наверно, та еще злючка. Есть все, кроме мужа?

– Наверно.

– И страшно хочет выйти замуж?

– Может, и хочет, только думает, что все мужчины – козлы и бездельники.

– Думает?

– Ну, говорит…

– Значит, хочет.

Этой логики Илона не поняла.

– Обижена она на мужчин, ясно? Обижена за то, что они ее не захотели. Ну, Илонка! Ну, как ты простых вещей не понимаешь! И впридачу – сама никого не любит. Любить, конечно, тяжкий труд, но есть люди, от природы не способные к такому труду. Ну вот, живут как-то, многие даже довольны. Хорошо. Знакомь меня с этой злючкой. Может, все не так уж плохо.

Как всегда, после разговора с Яром, который не обходился без маленького подарка (на сей раз – пробничек рижских духов «Интрига»), Илона шла домой в хорошем настроении.

Дома ждал сюрприз.

– Тебе Вероника звонила, – хмуро сказала мать. – Просила передать, что шеф возвращается через две недели. Что еще за шеф?

– Это наш режиссер.

– И что, опять будешь туда ездить?

– Буду!

Чтобы не случилось скандала, а их давно не было, мать очень долго продержалась, – Илона сбежала к соседям. Там, как всегда, было весело. Толик и тетя Таня, развлекая Максимку, наперебой пели частушки. Толик вырос в рабочем поселке и с детства наслушался этого репертуара в исполнении родной бабки и ее подружек, а тетя Таня, вместе с родней в сорок первом эвакуировавшись и попав в богом забытую деревню, по меньшей мере два года не знала другого развлечения.

Илона отозвала Галочку в коридор.

– Галь, тебе «Ланком» нужен?

– Ой, нужен! Только денег сейчас нет, мы Толику теплый свитер и ботинки вчера купили.

– Это недорого, – Илона задумалась. – Всего пять рублей.

– Действительно, недорого. Но у меня и их нет.

– Я попробую договориться за четыре. Или за три.

– Толику еще новый шарф нужен. Он ведь в КБ переходит, там нужно выглядеть прилично.

– Что ты все Толику да Толику?! – возмутилась Илона. – О себе тоже подумать надо!

Она выскочила из тети-Таниной квартиры и через минуту вернулась.

– Вот тебе «Ланком»!

– Да ты что?!

– Бери, бери!

– Ой, Илонка!

Галочка обняла Илону и поцеловала в щеку.

– Это же, это же… Я даже мечтать не могла! Ты же видишь, у нас сейчас с деньгами туго, дяди-Мишины болеют, мы им лекарства посылаем. И Максимка – врач велела делать ему массажик, массажистка знаешь сколько берет? А Толика нужно одеть по-человечески. Сперва – его, потом – меня. Знаешь, я когда его увидела в этом свитере – так просто заново влюбилась! У нас на работе одна женщина продавала, купила мужу, он мал оказался. Мохеровый свитер, понимаешь? Шикарный мохеровый свитер! И всего двадцать рублей запросила! Там один мохер дороже стоит.

Галкины темные глаза прямо излучали восторг.

– Вот и здорово, что купили, – ответила Илона. Ей было чуточку завидно. Она бы тоже хотела покупать дорогие свитера для Буревого.

Пришлось просить у Яра новый «Ланком».

– Соседке отдала? – удивился Яр. – Ну, ладно, бывают благие порывы. Но вообще ты начни подбирать хорошую косметику и нормальную женскую одежду. На тебе юбка – будто ты ее сама сшила. Погоди, я через неделю, может быть, привезу тебе трикотажную, «годе», как теперь носят. Но это уже не бесплатно.

– Яр, я даже не знаю, как тебя благодарить!

– Это я не знаю, как тебя благодарить. Я рядом с тобой себя таким умным чувствую!

Илона не сразу поняла заковыристую логику Яра. А когда до нее дошло, возмутилась беспредельно, и он долго, смеясь, ее успокаивал.

– Ребенок ты! Удочерить тебя, что ли? Слушай, а ты хоть раз в жизни целовалась?

Задавать такие вопросы особе, которая даже по заграничным законам уже совершеннолетняя, смешно. Конечно же, были первые поцелуи – из любопытства, в школьной раздевалке, и парень из параллельного класса был совершенно бестолковым поцелуйщиком. Потом, когда Илона сдавала вступительные экзамены в институт, угодила в веселую компанию будущих студентов, где-то все слонялись вечером, она и Саня Курченко отстали, целовались в кусте давно отцветшей сирени, потом пару раз встретились, опять целовались, но развивать эти амурные отношения Илона побоялась. Был еще Витя, брат однокурсницы Светы. Этот даже хотел жениться, но кто ж пойдет замуж за такого толстого? Девчонки засмеют! Но целовался он отлично. Потом был Костик… Значит, Юрка, Саня, Витька, Костик и… И все.

– Ну, знаешь ли! – опять возмутилась Илона. – За кого ты меня принимаешь?

– Сейчас разберемся.

Они стояли в сквере, спортивная сумка Яра – на скамейке, сам Яр, высокий и плечистый, с великолепной гривой русых волос, – прямо перед Илоной. Сходство с Буревым было умопомрачительное. Яр протянул руку – Илона ощутила его ладонь на затылке. Надо было что-то сказать, она приоткрыла рот.

Дальше все было медленно и неотвратимо.

Лицо Яра приближалось, приближалось, это длилось полторы вечности, и гравийная дорожка под ногами Илоны исчезла раньше, чем его губы коснулись ее губ.

Наступила головокружительная темнота. И безумие длилось еще несколько секунд после того, как Яр прекратил поцелуй.

Илона не знала, на что способно ее тело. Теперь она это узнала.

– Поняла, крошка? – спросил Яр. – Ну, я сделал все, что мог. С твоего Буревого причитается! Примерно так это должно быть – конечно, если ты его любишь.

Илона хотела выкрикнуть «да, люблю!», но растерялась: нельзя же так, любить одного, а целоваться с другим. Более того – нельзя любить так, как она любит Буревого, преданно и безнадежно, а целоваться с добрым приятелем, можно сказать – опекуном, вообще без всякой любви!