Ты, я и Гийом - Диана Машкова

– Нет. – Я поспешила сделать вид, что стою тут просто так, и отошла от прилавка. Артема я жутко стеснялась и даже представить себе не могла, что буду при нем выбирать игрушку. Вот бы он ушел куда-нибудь на пять минут! Я бы быстро купила и спрятала.

– Подожди. – Он взял меня за руку и вернул к облюбованной мною палатке. – Давай купим кого-нибудь Кате.

От неожиданности я онемела. Не думала, что он помнит о моей дочери – мы никогда о ней толком не говорили. Изредка я упоминала о Катеньке в письмах – и все. Мне почему-то упорно казалось, что я должна молчать как партизан на тему всего, что касается моей семьи – ребенка и мужа. И старательно делать при Артеме вид, что их не существует.

– Не знаю, – черт возьми, ну почему с языка вечно срывается что-то не то. А еще филолог называется, кандидат на степень кандидата наук. Слушать тошно!

– Вон, посмотри, какой симпатяга. – Артем показал на большого надувного дельфина.

– Мне не нравится. Слишком большой. – Я капризно надула губы. – И у него глупое выражение лица.

– У дельфинов мордочка, а не лицо, – с усмешкой поправил меня Артем. – Тогда во-он тот?

– Нет. – Я опять отвернулась. – Дельфинов такого цвета не бывает.

Мысленно я обзывала себя последними словами: это надо же так бояться и стесняться человека, ради которого притащилась в Москву, чтобы говорить совсем не то, что думаешь. Он же сейчас просто-напросто разозлится и уйдет. Сколько можно терпеть мои глупые капризы?

– Все, нашел! – Артем ткнул пальцем в того самого, синего. – Берем?

Я не ответила – только едва заметно кивнула головой.

Радости внутри меня не было предела – господи, совсем как девчонка, из-за обычной надувной игрушки! Но со стороны могло казаться, что я похожа на восковую куклу: без эмоций, без слов, без чувств. Я едва, одними губами, пролепетала «спасибо», когда Артем расплатился и вручил мне симпатичного синего зверька. «Думаю, Катеньке понравится», – задумчиво произнес он. А я молча покраснела в ответ. Ну, прямо кисейная барышня!

Представление было чудесным. И дельфины, и знаменитый альбинос – кашалот Боря – работали, целиком и полностью отдаваясь искусству. Я продолжала страшно жалеть о том, что всего этого не видит Катя. Я представляла, как бы она реагировала на их прыжки, танцы в воде, игры в мяч, и тихонько вздыхала. Зато Артем веселился на всю катушку – громко хлопал, вскрикивал, смеялся. Мне казалось совершенно невероятным, что без пяти минут двадцатичетырехлетний мужчина может впадать в такие детские восторги. Меня они немного смущали, но я старательно не подавала виду и широко улыбалась всякий раз, когда он оборачивался ко мне.

Из дельфинария мы вышли другими людьми – пасмурное утро безвозвратно ушло, страхи были забыты. Москву внезапно окутала на редкость красивая зима. Все вокруг оказалось покрыто серебристым инеем и возникало странное ощущение того, что стоит дотронуться до этой ветки, до той машины, до этих фонарей, и они разлетятся на миллионы сверкающих осколков, превратившись в белоснежную сказочную пыль. Мы весело болтали, шутили и пугали будничных прохожих неприлично громким смехом. Странным было это ощущение праздности и праздника посреди всеобщей суеты. Душа моя постепенно оттаяла, избавилась от тяжелых мыслей и забот и парила теперь на крыльях свободы. Ну и пусть – понарошку, ну и что – завтра уезжать. У меня есть еще больше суток другой, независимой жизни, больше двадцати четырех часов безответственности, безрассудства и легкости бытия. Хотелось пользоваться этим даром и жить.