Дон Иван - Алан Черчесов

– Черт его знает! Вроде проверил в палате. Наверное, кто-то увел. Вот так у нас все: одной рукой человека спасаем, другой залезаем в карман. Жаль! Отличная шапка была.

– Что теперь?

– А натикало сколько? Ух ты! Почти три. Ты давай-ка домой, а я поскачу к своим жмурикам. Свидимся завтра. В нее столько влили – до петухов не проснется.

– Погоди-ка… Она не умрет?

– Кто ж ей даст! Ко мне на прием и без Светки длиннющая очередь, а по блату я не работаю – принцип!

Я еду в церковь и ставлю свечу. Потом кушаю водку в облезлой кафешке и, доползя на карачках до вечера, возвращаюсь в пустую квартиру. Остается лишь выгулять Арчи и включить ему мультики. Он их не смотрит, а сторожит, охраняет: пса привлекают детские голоса. Только так я могу отвадить его от двери. Будь у нас дети, он служил бы им преданной нянькой. Но детей у нас нет, и причина такой недостачи во мне: плодовитый в словах, я на деле позорно бесплоден. Когда я дрочу, я безгрешен, ибо роняю не семя вотще, а каскад погребальных соплей. Изгоняю из бренного тела миллионы хвостатых покойников. Иногда мне приходит на ум, что я оттого-то и выбрал свое невеселое поприще, что закваска моя оказалась бракованной: подсознание ловчило, пытаясь облечь сухостой в декорации сада.

Спустя год драматических рвений на нашем супружеском ложе мы сдали анализы. Результаты меня огорошили: яйцеклетка Светланы была абсолютно здорова и, дай ей волю, зачала бы целое племя, не равняйся фертильность моя репродуктивности карандаша.

– Родить – не кадить, дело нехитрое, – заслонилась своим милосердием Тетя. – Это тебе не любить лишь друг друга без всяких детей, чтоб любить. Природе довольно, что только один из супругов способен беременеть. Так уж случилось, что в нашей семье это ты. Тебе и рожать. Что ж, книги – не худшие дети.

Вместо детей у нас появилась собака – самый негодный и самый удачный для нашей невзгоды размен…

* * *

Ночью я позволяю Арчи залезть к нам в постель. Прижавшись к груди моей плюшевым задом и улегшись башкой на подушку хозяйки, он засыпает, но вскоре взметается тучей и удирает к себе в коридор. Его тяжкие вздохи под дверью на волю я слышу до первых лучей. Они утыкаются носом в карниз потолка нашей спальни, проткнув невидимкой окно, которое я не зашторил, чтоб дожидаться до звона будильника первых лучей.

Утром Светлана жива и с виду почти невредима.

– Я тебя испугала?

– Ничуть.

– Закатила глаза?

– Вкатила под веки, точно хотела прислушаться.

– На стамбульском шоссе тебе было страшней?

– В девять тысяч шестьсот восемь раз, – заливаю ей я. – У меня там поджилки тряслись.

– А вчера?

– Только пальцы.

– Что такого стряслось на стамбульском шоссе, что затрясло даже этого хрюнделя? – осведомляется Мара с порога. Чмокнув в щеку Светлану, она щиплет меня за живот, вставляет в стакан букетик фиалок, извлекает из сумки кулек с апельсинами, сгоняет со стула вздремнувшего Герку и садится туда вместо мужа.

Тетя просит воды, тянет ее из соломки и, утолив глотком жажду, приступает к рассказу:

– Мы проводили мой отпуск в Анталье. Поначалу все было как в сказке, затем – как во сне, а потом – как в кошмаре. Мы буквально травились бездельем, соловели, грузнели, к вечеру пухли от снеди и все больше стыдились своей наготы. Когда опротивело печься на солнце и вариться в морском кипятке, мы порешили отбиться от группы и чухнуть вдвоем по стране на автобусе. По дороге играли в игру: кто угадает количество букв в названии первой деревни, выбирает по ходу маршрута ночлег. Было забавно, а главное, вкусно, внезапно и дешево. Словно мы отворили все двери, и теперь наша жизнь на ветру. Так мы доехали до Анкары, где нам не понравилось, и покатили в Стамбул. Там мы застряли почти на неделю, пока дьявол не дернул нас двинуться в Бурсу.

– Капризный был дьявол. Ему захотелось вдруг бурского шелка.

– Вранье. Ему вдруг приспичило лично увидеть Муданью.

– Что за дурацкая блажь? Муданий полно и в Москве.

– Герка прав. Зачем вам Муданья?

– Затем, что красиво.

– Было и правда красиво. Только мы перепутали дату на его наручных часах.

– Календарик защелкнулся цифрой «один», а наш самолет вылетал из Стамбула в ночь со второго на третье.

– И что?

– Ничего, если б за день перед тем не закончился месяц июнь.

– Наш июнь удлинился на целые сутки, потому что твой друг позабыл передвинуть часы. Когда мы это поняли, у меня даже не было времени, чтобы устроить скандал. Мы поймали такси и помчали на нем за стамбульским экспрессом, в чьем салоне нашлось лишь одно свободное место, так что мы заплатили втройне.

– За место и за отсутствие места, что по тарифу шофера выходило в два раза дороже свободного места.

– Слава братьям по разуму! Что русскому хорошо, то немцу смерть, а турку – якши, – внес ясность Герман.

– Наше якши завершилось в Стамбуле. Вернее, на самых задворках его, – уточнила Светлана.

– Я всего лишь хотел сэкономить на счетчике.

– Пересесть на вокзале в такси показалось Дяде роскошеством. Истыкав пальцами карту, он вычислил, что маршрут наш от цели отделяют каких-нибудь три километра, и велел шоферу автобуса притормозить на развилке к Сабихе. Тот пожал раздраженно плечами и высадил нас на пустынном шоссе. За сорок минут, что мы там проторчали, никто с главной трассы туда не свернул. Дядя занервничал, но виду, как водится, не подавал. Заявив, что у нас уйма времени, он предложил прогуляться к Сабихе пешком, водрузил на себя наши сумки и зашагал в темноте по обочине. Мы плелись минут двадцать, а потом услышали лай.

– Сперва только тявканье.

– Лай. Сперва только псины, которую не было видно. Потом не было видно уже двух собак. Потом трех-четырех. А потом мы увидели целую стаю на расстоянии фонаря. Под одним фонарем были мы, под другим – стая псов. Дядя сказал: «Не беги. Ни за что не беги. Даже если они побегут – не беги». Они не бежали, но подступали все ближе и ближе. Между нами и ими теперь был то лающий свет, то рычащая полутьма. И ни единой машины! Ни единого камня и палки. Только жирный асфальт и шаги. Мы шагали, и я не бежала, а только мечтала сбежать. Дядя двигался сзади, прикрывая спиною меня, и запрещал оборачиваться. «Просто иди и старайся не очень спешить». Так прошли мы четыреста метров…

– Побольше.

– Не больше. Я считала столбы, а заодно вычитала остаток. До Сабихи нам оставалось пройти километр, который нам было совсем не пройти, потому что собакам до нас оставалось теперь лишь допрыгнуть. Я буквально оглохла от лая. Дядя предупредил: «Я сейчас кое-что сделаю, а ты иди себе так же, как шла. Не обращай никакого внимания». Шаги сзади смолкли, и я поняла, что он встал. И чуть было не побежала от страха. А когда грянул крик, бежать я уже не могла. Я могла лишь стоять или падать. Дядя шикнул мне в спину и подтолкнул: «Вперед! Глупый трюк. Вторично не попадутся». Его крик их спугнул. На какое-то время лай стих. А когда он затеялся вновь, между нами опять было полфонаря. И тогда мы услышали гул.