Птичка над моим окошком - Анна Яковлева

Вокруг уже образовалось кольцо зевак, нашлись и сочувствующие:

– Отпустите человека.

– Что делается, что делается, – причитала какая-то тетка с грудью матери-героини, – сбивают на машинах и обыскивают, вместо того чтобы помощь медицинскую оказать. Где милиция?

– Полиция, полиция! – вспомнили и заволновались честные граждане.

Стоит только черта помянуть.

Патрульный наряд приближался с неотвратимостью судьбы, и потерпевший – он же обвиняемый вдруг заткнулся, присмирел и позволил вытащить из кармана фартука конверт с деньгами.

Публика ахнула, и новая волна возмущения прошла по цепи:

– Да как же так можно – чтоб средь бела дня?

– Мафиозники чертовы, никого не боятся. Все куплено у них, на машинах новых разъезжают, а за копейку удавятся и последнее у человека отберут.

– Граждане, – попыталась внести ясность Ава, – это вор, он ограбил меня на рынке, сумку разрезал, вот. – Сумку с улыбкой Гуинплена Августа продемонстрировала уже подоспевшим патрульным.

– Посторонитесь, граждане. Что произошло? – недовольно поинтересовался старший, разорвав кольцо зевак, и Августа почувствовала смутную вину за предоставленное беспокойство.

Матвей поднялся, отряхнул колени.

– Я еду, а он выскакивает, – зомбированным голосом повторил он.

– Да, – подтвердила Ава, – он выскочил, потому что убегал от меня, потому что подрезал мою сумочку.

Карманник оказался личностью известной. Взглянув на него, патрульный осклабился:

– Давно не виделись, Веревка. Давай выворачивай карманы.

Щипач не желал сотрудничать с правоохранительными органами и выворачивать собственные карманы тоже не желал. Этим пришлось заняться патрульным, в результате чего на свет были извлечены инструменты: складная опасная бритва с потемневшей металлической рукоятью и упаковка бритвенных лезвий.

– Есть, – удовлетворенно произнес патрульный, – еще один срок набежал тебе, Веревкин.

– Докажи, начальник, – вскинулся ворюга, – я законы знаю.

– Докажем. Гражданочка вот заяву на тебя напишет, и докажем.

Августе идея не понравилась, но высказываться она не торопилась.

Напарник патрульного кивнул на бампер «шевроле»:

– Менять придется.

– Только купил, – отошел от стресса и принялся страдать Матвей, – вот же непруха. И все из-за тебя, урод. – Мотя сжал кулаки.

– Э-э, – пресек неблаговидные намерения патрульный, – разберемся. Кто, у кого, что стянул, кто, кого сбил, кто на кого налетел. Разберемся.

– И так все ясно, – высказала свое мнение Ава. – Деньги я вернула, поэтому претензий у меня к нему нет. Я пойду?

– А у вас к Веревке, то есть к гражданину Веревкину, есть претензии? – с надеждой спросил патрульный у Матвея.

Матвей покосился на прикинувшегося ветошью гражданина Веревкина. В нежной Мотиной душе шевельнулось смутное сомнение в платежеспособности вора: особо удачливым он не выглядел. На эту мысль наводили дырявые кроссовки, душегрейка, надетая на фартук, и христарадные брючата.

– Нет у меня претензий к гражданину Веревкину, – обреченно пробубнил Мотя.

– Ну и зря, – разочаровалась тетка, несколько минут назад митинговавшая в защиту гр. Веревкина. – По нему тюрьма плачет, а мы все такие добренькие, только хуже себе делаем.

К этому моменту толпа заметно поредела, сцену до конца досмотрели только самые стойкие.

Вернув деньги, Ава со все возрастающим сожалением смотрела на сумку: вот на что придется потратиться, вместо джинсов.

– Устя, – позвал Матвей, – ты сейчас куда?

– Сумку покупать. – После потрясения она даже забыла удивиться: Устей ее называла только Любочка.

– Могу проводить тебя, быть, так сказать, твоим верным паладином.

– Какая честь, – хмыкнула Ава. – А как же подруга по невинным шалостям? Не приревнует?

– У меня уже две недели никого нет.

– И вчерашний вечер ты провел в полном одиночестве, – ядовито произнесла Августа. Желание влепить пощечину наглому соседу грозило стать непреодолимым. Враль несчастный.

– Не совсем. Ко мне ненадолго заглядывали друзья, но спал я один, – со значением глядя в серые, подернутые дымкой глаза, сказал Мотя.

Происхождение этой дымки было загадочным. По косвенным признакам Мотя догадался, что Августа злится. Во всяком случае, трепещущие ноздри, нахмуренный лоб и срывающийся голос никак не вязались с героической попыткой улыбнуться и придать лицу равнодушный вид.

В нежной Мотиной душе тут же родилась надежда, что это гримасы ревности, а ревность – она же сопутствующий элемент любви, как кварц – и серебро. Как Луна – и Солнце.

Вот она, минута славы. Вот он, триумф. Значит, не зря он купил машину – по закону подлости деньги теперь потребуются на свадьбу…

… Матвей даже приблизительно не представлял, во что ввязался.

Ноги у него уж заплетались в косичку, а Августа продолжала кружить по рынку и все время была чем-то недовольна.

– Давай съедим что-нибудь, – взмолился Мотя.

– Ты еще здесь? – изобразила удивление Ава. – Я думала, ты давно дома.

– Мне рекомендованы пешие прогулки, – прохрипел Матвей.

– Ну, тогда в чем дело?

– Неужели ты не проголодалась? Давай перекусим, – продолжал соблазнять Августу паладин, – через дорогу есть неплохое кафе.

Есть хотелось очень, цветные зонтики открытого кафе между кустиками живой изгороди привлекали все сильней.

Августу мучили сомнения. Если сосед за нее заплатит, то она окажется у него в долгу. Если бы это был ее пациент, она бы рассчиталась взаимообразно, так сказать – осмотром и рекомендациями. Матвей Степура не был ее пациентом. Он был ее кошмаром – парнем с чрезмерным либидо, а это не в ее компетенции.

– Пойдем, – канючил Мотя, – у нас куча поводов посидеть в кафе: во-первых, я не задавил человека, во-вторых, ты поставила правильный диагноз, и поэтому я жив. В-третьих, если бы не я – не видать тебе твоих денег. Ну, и в-четвертых: я хотел тебя кое о чем спросить.

Оглядев зеленого от усталости соседа, Августа уступила:

– Хорошо, посидим. Только я тоже кое о чем тебя спрошу.

– Я только об этом и мечтаю последние два часа, – заверил соседку Матвей и приободрился настолько, что даже сумел довольно бодро дотащиться до кафе.

… Сидя за пластиковым столиком, Августа не могла отделаться от мысли, что она подопытная морская свинка или препарируемая лягушка: Мотя пялился на нее, забывая об остывающем супе из морской капусты – кухня в кафе оказалась корейская.