Иллюзия - Джин Росс Юинг

Музыкальная гостиная находилась в задней части дома. Высокие окна, легкие сводчатые арки в георгианском стиле – все это создавало впечатление изящества и утонченности. Помещение было заставлено музыкальными инструментами и пюпитрами для нот. На столике с гнутыми ножками лежала скрипка, как будто оставленная всего на несколько секунд. Рядом с ней Фрэнсис заметила смычок. Струны скрипки были порваны, волос смычка высох и обветшал.

Крышка клавесина была поднята, а на резной подставке над клавиатурой стояли раскрытые ноты. Фрэнсис присела на стульчик и нажала несколько клавиш. Она услышала звук шагов лишь за долю секунды до того, как раздался голос Найджела.

– Инструмент жутко расстроен, как шарманка во время ливня. Если хотите, я прикажу настроить его. Вне всякого сомнения, музыка включена в список из шестидесяти четырех искусств? Надеюсь, вы хорошо спали?

Видимо, Найджел вошел в комнату сразу же вслед за ней. Фрэнсис напряглась. Она находится в заточении. Камера, конечно, роскошная, но тюремщик внушал ей страх – все точно так же, как и в других тюрьмах, встречавшихся в ее жизни. Неужели она никогда не будет свободной? Суждено ли ей гулять где вздумается без страха, распоряжаться собственной жизнью? Она сделала два глубоких вдоха, чтобы снять напряжение.

– В моей комнатке под крышей? Вполне, – ответила она, не глядя на него. – А вы?

Его голос звучал непринужденно и немного насмешливо.

– Не уверен, заслужил ли я это, но мой сон был крепким, как у Абу-Хассана из «Тысячи и одной ночи». Полагаю, это приятное следствие моего соприкосновения со смертью. Наверное, Лазарь тоже с песней шел навстречу новой жизни. Понимаете, у меня больше не болит голова.

Она повернулась к нему. Найджел был безупречно одет, свежевыбрит и оскорбительно самоуверен. В то же время он как будто волновался, от него исходил легкий запах улицы и конского пота. Несмотря на свой, несомненно, цивилизованный вид, он больше всего напоминал ей пирата. Кто этот человек на самом деле? Почему он признается ей в своей слабости? Это казалось совершенно не соответствующим его характеру.

– У вас болела голова?

– Весь вчерашний день. В голове у меня крутилось и с грохотом подпрыгивало на булыжной мостовой огромное, обитое железом колесо кареты, которой управлял обезумевший юнец, только что проигравший в карты все свое состояние. Думаю, это была самоубийственная скачка. Несомненно, я заслужил ее своими неразумными экспериментами в приятном времяпрепровождении. Тем не менее у физической боли есть одна интересная особенность: наше тело абсолютно не помнит ее.

– Только мозг?

– Который, как обычно считают, должен быть занят другими делами.

Он подошел к скрипичному смычку, взял его в руки и провел пальцем по обветшалому конскому волосу. Фрэнсис показалось, что по его лицу пробежала тень неподдельной скорби.

Она закрыла крышкой пожелтевшие клавиши клавесина.

– Например, музыкой?

– Возможно.

– Чья это комната? Ваша мать играла на скрипке?

– Нет, на клавесине.

Тревога не давала ей сидеть на месте. Фрэнсис встала со стула и направилась в противоположный конец комнаты. В проеме между окон на стене висел какой-то инструмент, напоминавший гитару с длинным грифом и треугольным корпусом. Он был украшен затейливой, почти восточной инкрустацией. Фрэнсис коснулась струн.

– Что это?

Найджел положил смычок на место и поднял голову.

– Балалайка. Это из России. – Его длинные пальцы гладили фигурное тело скрипки. Он улыбнулся девушке. – Я жил там и привез ее с собой. Она выглядит чужой среди этих более цивилизованных инструментов.

– Вы играете на ней?

– Нет. Мне здесь принадлежит скрипка. Наполеон Бонапарт прервал мои занятия. – Его изящные пальцы вновь пробежали по корпусу и грифу скрипки, лаская отполированное дерево. – Слуги иногда бывают чрезмерно педантичны.

– Как это? – не поняла она.

– Четыре года назад я приказал убирать эту комнату, ничего в ней не трогая. Мою скрипку следовало поместить в футляр, но, похоже, она все-таки не пострадала.

– Вы не заходили сюда четыре года?

– Да. А зачем? – Он отложил скрипку и подошел к стоявшей у окна арфе. – Я был за границей: в Москве, в Париже, на переговорах в Вене. Не прошло и двух месяцев, как я вернулся в этот дом.

– А чем вы сейчас занимаетесь?

– В свободное время? – спросил он, не глядя на нее. – Каждое утро я отправляюсь навестить друзей или посещаю заведение бывшего профессионального кулачного бойца по имени Джордж. Я упражняюсь в фехтовании с рапирой и саблей, тренируюсь в стрельбе из различных пистолетов. Затем позволяю боксерам-профессионалам немного обработать себя. Мужчинам нравятся подобные забавы.

– А по вечерам?

– Еду к Бетти.

Фрэнсис чувствовала, это еще не вся правда.

– Как хорошо быть свободным, уходить и приходить, когда вздумается! – язвительно воскликнула она. – Вы позволите мне немного позавидовать вам? Разве нельзя разрешить мне выходить из дому? И не могли бы вы иногда брать меня с собой?

Он взглянул на нее, в комическом ужасе вскинув брови:

– К Бетти?

Фрэнсис боролась с желанием дать ему пощечину.

– Вне всякого сомнения, Бетти способна предложить то, что нравится мужчинам. Но почему в вашем доме больше не звучит музыка?

Он провел ладонью по изгибу арфы.

– Пока вы жили в Индии, французская армия прошла по всей Европе, разрушая и сжигая все на своем пути. Кое-где Наполеон смел прогнивший до самого основания старый порядок. В других местах он посеял семена разрушения. Результатом явились беспрецедентный хаос и страдания. Ни у кого не было времени на музыку.

– Вы были солдатом?

– В некотором роде.

– Но в прошлом году Наполеона отправили в ссылку, не правда ли? Даже в Индии мы следили за новостями.

Он присел на стульчик около арфы и провел пальцами по провисшим струнам. В ответ раздался нестройный аккорд.

– Он удалился на Эльбу в марте, сразу после того, как я уехал из Вены. Теперь Наполеон вновь вернулся в Париж и собирает армию. Война возобновится самое позднее в июле.

– И вы надеетесь остановить его?

– На этот раз мы должны победить, Фрэнсис, – серьезно ответил он. – Окончательно и бесповоротно. В противном случае Наполеон снова утопит Францию в крови. Страна не заслуживает этого.

Фрэнсис заставила свой голос звучать спокойно. Она чувствовала хрупкую искренность доверия между ними и боялась неосторожным словом разрушить ее.

– А разве Франция не враг?