Уловки любви - Кейт Норвей

Только в четверг утром я почувствовала, что значит быть членом терапевтического сообщества, в противоположность обслуживанию больных людей в обычных палатах. Поджидая остальных пациентов группы В около девяти часов утра, мы с Тони разговорились в библиотеке. Он рассказывал мне о лошадях, потому что им с Робертом разрешили в тот день на местной конюшне совершить часовую прогулку верхом.

— Ты ездишь верхом? — спросил парень. — Они могли бы согласиться на твою поездку вместе с нами.

— Я в этом сомневаюсь, — откликнулась я. — Служба здравоохранения не станет платить за подобные развлечения медсестер. К тому же у меня почти нет опыта, и я бы чувствовала себя увереннее, путешествуя на пони или осле. А вот моя подружка здорово катается (а Ди все еще моя подружка?), она просто помешана на лошадях. Интересно, в конюшнях Майора есть приличные лошади? Или одни раздолбанные старые клячи?

— Нет, они великолепны, — вдохновенно говорил собеседник. — Мне очень нравится одна пегая, но там еще есть несколько потрясающих гнедых, пара чалых, а еще чертова огромная серая лошадь, слишком крупная для всех, кроме самого Майора. Еще жеребец и…

— Чалые? — перебила я. — Клубничные чалые?

— Нет, голубые. А что?

— А как бы ты описал клубничных чалых? — заинтересовалась я. — Они все в круглых пятнах, как детский конь-качалка?

Он рассмеялся:

— На самом деле нет. Скорее это тот цвет, который ты назвала бы пестрым, описывая собаку. Перемешанные светлые и темные волоски. Рыжие и белые у клубничных, черные и белые у голубых. А что?

— Спасибо тебе огромное, — сказала я ему. — Ты здорово поднял мне настроение.

Он последовал за мной к окну, рассматривая лужайки между главными блоками больницы:

— Как мне это удалось?

— Ты не поймешь. — Я смотрела на окна восьмой палаты, где сейчас работала Ди, с откровенным чувством самодовольства.

— Но ведь мы здесь именно для этого. Понимание — это и есть цель всей проклятой групповой терапии. Нам нужно научиться общаться друг с другом… — взволнованно говорил Тони. — Научиться понимать другого человека и, следовательно, разбираться в собственных чувствах. Разве это не так? Поэтому продолжай и объясни… Хотя нет, дай мне самому угадать. Ты узнала, что кто-то другой был не прав?

— Вот именно, — кивнула я. — Некто, который обычно всегда прав.

— Ага… Так что теперь ты страстно желаешь поверить, что он или она может ошибиться и в каком-то другом случае?

Парень был очень проницателен или прошел хорошую тренировку в группе.

— Наверное, ты прав.

— Но почему?

Когда я промолчала, он продолжил:

— Ну хорошо. Тогда скажу я… Она рассказала тебе неприятную правду о тебе самой или, возможно, только подумала, а ты об этом догадалась. В конце концов, ведь обижает только правда. Но ты хочешь обмануть себя, поэтому и радуешься, поймав ее на ошибке. Поскольку теперь тебе будет легче убедить саму себя в ее некомпетентности. Так?

— Ну и что? — отозвалась я. — Если бы мы никогда не вели себя как страусы, мы не смогли бы справиться с трудностями.

За нашими спинами послышалось шуршание, и Тони заглянул назад через мое плечо:

— Скажи ей, Додо.

— Я не все слышала, — ответила девушка. Она поднялась на цыпочки, чтобы сесть на подоконник. — Только о вашем желании себя убедить в том, что окружающий мир таков, каким вы хотите его видеть. А не такой, каким он на самом деле является… Что ж, попробуйте, только этот путь кончается тупиком. Я это точно знаю, мне понадобилось два года, чтобы осмелиться взглянуть в лицо реальности. Благодаря ребятам из группы В и здешним врачам я смогла это сделать. Через несколько недель я вернусь в большой и неоднозначный мир. — Она улыбнулась. — Ой, я все вам о себе расскажу, когда будет потише.

— Мне бы этого очень хотелось, — ответила я ей. Было уже девять часов. — А прямо сейчас мне нужно собрать остальных.

Я развернулась и застыла как вкопанная. Они были там, все девять. Даже Роберт. Я была одновременно и раздражена, и удивлена, глядя на это молчаливое собрание.

— Вы что, на цыпочках крались?

— Верно, — согласился Роберт. — Правило учреждения номер один: никогда не прерывать важный психологический разговор. Ладно, вы нам вполне подходите. Ваша предшественница вообще никогда не открывала рта.

Если он говорил о Паркинсон, он, вероятно, был прав. Я не могла взять в толк, почему настолько необщительная личность выбрала это отделение. Или, может быть, ее заставили работать здесь, чтобы излечить ее робость? Возможно, меня тоже незаметно заманили сюда с неизвестной целью? Но почему? Неужели старшей сестре или кому-то другому показалась слишком эксцентричной моя реакция на акцию протеста?

— Может, и я его больше не открою, — с сомнением произнесла я.

— Неправда, — возразил мне Роберт. — И мы в этом еще убедимся.

Я почувствовала себя совершенно беспомощной.

— Послушайте, это ведь вы здесь пациенты, а не я.

Тони рассмеялся:

— Вы только послушайте ее! Она и мы! Вот что, дорогая начинающая медсестра, мы здесь все в одной лодке. Это командная игра, в которой нет избранных. Посмотри на Эми, — продолжал он воинственно. — Если у кого-то были проблемы с интуицией, то это у нее. Она понятия не имела о собственном потенциале. А теперь?

— Доктора так же замешаны в этой игре, как все остальные, — объявила Полли. — Начнем с дорогого старичка Мартина. То, что ему нужно, — это…

— Я знаю, — отозвался Вудхерст из дверного проема. — То, что ему нужно, — это побольше девушек: хороших и разных. Ты так часто говорила. А теперь давайте сядем и начнем, хорошо? — Он улыбнулся мне. — Доброе утро, сестра Лин. Вы не посмотрите, собираются ли к нам присоединиться Лео и Ян?